Господи, как мы здесь жили? Как нам казалось, что это нормально?
В той жизни, пропутешествовав по миру и осев в Израиле, я привык к другому. Да, там пустыня, да, там хамсин и жара, от которой плавится асфальт. Но там нет этого безнадёжного серого льда и вечного ощущения, что природа хочет тебя убить. Хабаровск — это даже не Сибирь, это хуже. Летом — удушливая влажность, муссоны и тучи мошкары, которая жрёт тебя заживо, а зимой — вот этот космический холод, от которого звенят зубы.
Вспомнился анекдот про двух червячков. Один родился в яблоке, другой в навозе. Тот, что в навозе, спрашивает: «Папа, а почему там, в яблоке, так красиво, а у нас здесь воняет?» А отец ему: «Это Родина, сынок».
Вот и я сейчас — тот самый червячок, который случайно попробовал «яблоко» и вернулся в родную кучу.
Вспомнил, как мы с женой обсуждали школьные годы. Я ей — про битву за урожай, про ледяную грязь, в которой мы выковыривали полусгнившую картошку в колхозе под дождём. А она мне, выросшая в Крыму, с улыбкой: «Ой, а мы на рассвете лепестки роз собирали… Тяжело было только вставать рано, пока роса не сошла, чтобы эфирные масла не испарились».
Твою мать. Лепестки роз. Пока я обмораживал пальцы о грязные клубни, кто-то на другом конце этой необъятной страны занимался эльфийским трудом. Где справедливость?
Мои дети выросли в Израиле. Страна — наполовину песок, наполовину камни. Но там никогда не было «битвы за урожай». Кибуцы — те же колхозы, по сути — просто работали. Без лозунгов, без медалей председателям за счёт хребта рядовых работяг. Там картошка в магазинах круглый год, и никто не гонит школьников в поле, чтобы спасти то, что не смогли собрать комбайны.
Меня накрывает. Честное слово, хочется швырнуть этот пластиковый дипломат в сугроб и закричать. Зачем мне это «счастливое детство»? Зачем я здесь, в этом 1985-м, где всё пропитано ложью, дефицитом и холодом?
Я стою на крыльце, вдыхая ледяной воздух, который обжигает лёгкие. Взрослый разум в теле ребёнка — это не дар. Это приговор. Ты всё понимаешь, ты всё сравниваешь, и от этого тебе в сто раз больнее, чем остальным.
— Игорь! — из дверей высунулась Ленка, моя соседка по парте. Она зябко куталась в куртку, переминаясь с ноги на ногу. — Ты чего застыл? У нас комсомольское собрание! Мороз же!
Я посмотрел на неё. Твою мать… В Хабаровске всегда было так: пацаны — обычные, серые, а девчонки — просто отвал башки. Метиски. Смесь коренных народов и русских давала такие лица, что любой парижский подиум задохнулся бы от зависти. Ленка была как раз из таких — красивая, с чуть раскосыми карими глазами и скулами, которые могли резать стекло.
На ней была короткая юбка — советская школа, ага — и туфельки на каблучках. Даже толстые тёплые колготки не могли испортить этот вид. Выглядело это в мои пятнадцать… нет, в её пятнадцать и мои семьдесят шесть… короче, выглядело это обалденно.
«Спокойно, старый педофил», — мысленно осадил я сам себя. Гормоны этого молодого тела жили своей жизнью, и им было глубоко плевать на мой жизненный опыт и моральные терзания. Они просто требовали действия.