Я не дал ему встать. Ещё раз — жёстко, в нос. Кровь на снег. Он вытащил скомканные рубли. Я забрал деньги и повернулся к малым. Они стояли как соляные столбы.
— Дяденька, тут рубль не наш… — На мороженое, пацаны. От дяди Пахомова.
Лоб поднялся на четвереньки, сплюнул красным на снег. — Буду ждать. Приходи с Ломом.
Я повернулся и пошёл домой.
На душе было мутно. Не потому что сделал что-то не то. А потому что понимал: теперь придёт Лом. Или не Лом — кто-то другой. Вмешался — значит, теперь ты часть истории. Хочешь этого или нет.
Можно было пройти мимо. Проблем было бы меньше. Именно так я и жил раньше — «моя хата с краю». И жил, в общем, спокойно. Только вот эти три пацана — они бы шли домой без денег и с тем ощущением, которое потом очень долго не уходит. Когда тебя обидели — а взрослые прошли мимо.
Это не про деньги. Это про то, как устроен мир. Я знал это ощущение. Сам через него прошёл. Лом придёт — разберёмся. Сейчас — домой. Химия не сдастся сама.
Возле подъезда стояла «Волга». Чёрная, лаковая. В этом сером дворе с тополями в инее она смотрелась как инородное тело. В восемьдесят пятом «Волги» не покупали — их распределяли. За заслуги перед системой. Это был знак: к нам пришли люди с властью.
Я остановился у подъезда и посмотрел на машину. Потом на окна нашей квартиры — свет горел. Потом снова на машину. Сегодня явно неудачный день для химии. Я поднялся и открыл дверь.
На душе было мутно. Не потому, что сделал что-то не то. А потому, что понимал: теперь придёт Лом. Или не Лом — кто-то другой. Вмешался — значит, теперь ты часть истории. Хочешь этого или нет. И да, разборки будут. И не потому, что страшно — просто нет времени на эту игру в индейцев.
Можно было пройти мимо. Проблем было бы меньше. Именно так я и жил раньше — «моя хата с краю». И жил, в общем, спокойно. Только вот эти три пацана — они бы шли домой без денег и с тем ощущением, которое потом очень долго не уходит. Когда тебя обидели — а взрослые прошли мимо.
Это не про деньги. Это про то, как устроен мир. Я знал это ощущение. Сам через него прошёл. Лом придёт — разберёмся. Сейчас — домой. Химия не сдастся сама.
Возле подъезда стояла «Волга». Чёрная, лаковая. В этом сером дворе с тополями в инее она смотрелась как инородное тело. В восемьдесят пятом «Волги» не покупали — их распределяли. За заслуги перед системой. Это был знак: к нам пришли люди с властью.
Я остановился у подъезда и посмотрел на машину. Потом на окна нашей квартиры — свет горел. Потом снова на машину. Сегодня явно неудачный день для химии.
Я поднялся и открыл дверь.
Мать и бабушка стояли у стены — обе бледные, обе молчат. Та особая бледность, которая бывает, когда в дом зашли люди, которых ты боишься.
Посреди комнаты на стуле сидела Лиля. Зарёванная, голова в плечи, взгляд в пол. Рядом с ней — её отец, Сергей Петрович. И рядом — ещё один. Сергей. Дядя Лили. КГБ. Я его помнил с её дня рождения. Ну ясно — через него и вычислили, где живу.
Сердце кольнуло. Спалились, что кувыркались на даче. Папа пришёл на разборки. Вот только зачем подключать тяжёлую артиллерию в виде дяди? Если он здесь — значит, хотят уничтожить тихо. Без протокола.