— Здравствуйте, — сказал я.
Петрович подорвался со стула. Кулаки сжаты, лицо багровое.
— Ты что сделал, скотина?! — голос сорвался на визг. — Ей шестнадцать лет! В школе был медосмотр — нам позвонили! Лиля не девочка! И она сказала, что это ты!
Вот это да. Я даже растерялся.
Мать прижала руку к сердцу. Бабушка пошатнулась, схватилась за косяк. На меня смотрели как на приговорённого. Внутри на секунду вспыхнула паника — та самая, подростковая, пахомовская.
Семьдесят шесть лет жизни дают одно бесценное умение: в момент, когда всё летит в пропасть, не лететь вместе с ним. Остановиться. Смотреть. Думать.
Я посмотрел на Лилю. Она не поднимала глаз. Руки сложены на коленях. Плечи опущены. Человек, который говорит правду и защищает свою честь, так не сидит. Человек, который врёт и ждёт, когда его раскроют, — сидит именно так.
Я не был первым. Это я знал точно. Значит, я — громоотвод. Удобный Пахомов. На него свалить — и концы в воду.
Значит, всё серьёзно. Но почему пришли сюда, а не в милицию? Хотят закрыть по-тихому?
— Это статья, — сказал дядя Сергей. Тихо. Почти вежливо. От этого было ещё страшнее. — Ты понимаешь, щегол, что ты наделал? Это срок.
Видно, что кипит. Но сдерживается. Его глаза сканировали меня ровно — без злобы, без эмоций. Профессионально. Я понимал: этот человек опасен. И злить его сейчас — не самая умная идея.
— Лиля, — сказал я спокойно, игнорируя дядю. — Посмотри на меня.
Она не шевельнулась.
— Лиля. Посмотри на меня.
Тишина.
— А что ей на тебя смотреть?! — взорвался Петрович. — Сказано — ты! Значит, ты! Урод!
Он вскочил и замахнулся. Рефлекс сработал раньше мысли — я отвёл руку и жёстко толкнул его в грудь. Петрович не ожидал сопротивления и рухнул на диван, хватая ртом воздух.
И в ту же секунду — резкая вспышка боли в солнечном сплетении. Я даже не увидел замаха. Просто — удар. Профессиональный, точный, без лишних движений. Воздух выгорел из лёгких мгновенно. Я сложился пополам и упал на колени. Перед глазами поплыло. Где-то далеко кричала мать. Что-то разбилось — кажется, бабушка выронила стакан.
Дядя Сергей стоял надо мной и заносил кулак для второго.
Краем глаза я увидел тень — мать повисла у него на руке.
— Не бейте его!
Лиля сорвалась с места. Повисла на второй руке, закрывая меня собой.
— Это не он! Папа, дядя Серёжа — это не он!
Она заревела. Не красиво — некрасиво, взахлёб, с соплями и размазанной тушью. Дядя замер. Петрович медленно поднялся с дивана и смотрел на дочь как на сумасшедшую.
— Что ты несёшь? — прохрипел он. — Ты же сама сказала…
— Я испугалась! — Лиля сползла на пол рядом со мной. — Я боялась, что вы узнаете про Димку! Это было ещё летом, до его армии!
Тишина, наступившая в комнате, была тяжелее, чем удар под дых.
— Какого Димку? — голос Петровича стал тихим.
— Дима. Сын Николая Фёдоровича. С работы твоей. Он приехал в отпуск в июле… Мы… я не хотела, но… А потом медосмотр, и я испугалась, и я сказала, что это Игорь, потому что Диму нельзя, ты же понимаешь, папа, нельзя, это же твой начальник…
Лиля говорила и говорила, и каждое слово падало в комнату как камень в воду. Петрович не шевелился. Только лицо менялось — багровое стало серым, потом почти белым. Я смотрел на него и понимал: для этого человека сейчас рушится всё. Не просто семья. Карьера. Вся выстроенная за годы лестница. Идти к начальнику с обвинением, что его сын обрюхатил твою дочь-школьницу — это конец всему. Именно поэтому он пришёл сюда: в милиции всё стало бы официальным, а тут он надеялся решить тихо. Придавить Пахомова и закрыть вопрос. Не вышло.