Девочка плакала — отчаянно и безнадёжно, уткнувшись лицом в колени. Старенькое пальто в заплатках, простецкие боты, шапочка сбита набок. Вокруг шли люди — кто-то покосился, кто-то обошёл стороной. Советский тротуар, каждый в своём.
Я сделал два шага вниз по склону и остановился.
Вот это и есть тот самый момент, про который я полчаса назад говорил сам себе умные слова про Мелани Кляйн. Мороз. Рука после драки ещё ноет. Пятнадцать рублей на руках. Две коробки «Птичьего молока», которые я выбивал с третьего захода. И чужая девочка с чужим разбитым тортом.
Пройди мимо, Игорь Дмитриевич. У тебя своих проблем — воз и маленькая тележка. Английский. Деньги. Завод. Восемьдесят седьмой. Она не твоя дочь, не твоя внучка, не твоя печаль.
Это было правильное решение. Взрослое, спокойное.
Ноги стояли.
Малой внутри замолчал, поражённый этой картиной абсолютного горя. Я хмыкнул про себя: «Всего лишь торт». Но сдвинуться с места не мог — как будто под ботинками тот же гололёд, только теперь держит, а не скользит.
Ладно.
Я вернулся на два шага назад, опустился рядом с ней на одно колено, стараясь не намочить брюки.
— Эй. Что случилось?
Она вздрогнула, резко подняла голову. Заплаканное лицо, покрасневший нос, по щекам размазаны слёзы вперемешку с пылью. Лет четырнадцать на вид — совсем ребёнок.
— Н-ничего… — прошептала она, отворачиваясь.
— Ну как «ничего». — Я кивнул на грязное месиво. — Торт пострадал сильно.
Мой спокойный тон её не успокоил — вызвал новую волну слёз. Она снова посмотрела на коробку, и губы задрожали.
— О-он упал! Я не хотела, честное слово! К бабушке несла… У неё сегодня семьдесят лет. Коллеги со школы должны прийти — она раньше учительницей была. Бабушка почти слепая, к ней редко кто заходит, а сегодня она так ждала! Я деньги собирала… это был самый главный сюрприз. Она так любит сладкое, говорит, что крем напоминает ей детство… А я поскользнулась. Тут лёд под снегом. И нога… нога так болит…
Она схватилась за щиколотку правой ноги, сморщившись.
— Поскользнулась, значит. Ногу растянула. А торт…
— Торт… — она всхлипнула с ужасом. — Я испортила бабушке праздник. Единственный праздник за столько лет! Бабушка же не увидит, что торт грязный, она же слепая! Я… я думала, может, можно… обтереть его?
Она с надеждой, граничащей с безумием, посмотрела на меня. В её глазах я увидел готовность собирать этот грязный крем руками, лишь бы не разрушать иллюзию праздника.
Эта мысль ударила меня сильно.
Принести слепой женщине грязный торт — потому что другого нет. Это было так отчаянно, так по-детски наивно и так бесконечно грустно, что я почувствовал, как у меня самого защипало в носу.
Я молча взял коробку из снега, приподнял крышку. Бисквит пополам со льдом. Крем в мелком сером крошеве. Это не спасти. Ни обтереть, ни отскрести, никак.
Я смотрел на месиво, и в голове быстро, привычно шёл расчёт — тот самый, за который когда-то меня кормила биржа. Пятнадцать рублей. Торт в «Даурии» с розами — рублей пять-шесть, если повезёт. Минус треть от всего, что я вкалывал две недели. Минус витамины, которую я сам себе назначил в список. Минус дорога на репетитора, если найду. Минус то, минус это.