Я замер на верхней ступени, позволяя им рассмотреть себя, впитать зрелище их гнева и милости, воплощённое в золоте и багрянце. И в наступившей, звенящей тишине началось движение. Не по команде, не по уговору — по единому, почти звериному инстинкту, что заставляет стаю склоняться перед вожаком. Воздух наполнился глухим шуршанием тяжёлых собольих шуб, шелестом парчи, тихим звоном панагий и золотых цепей. Словно подкошенные, самые могущественные люди государства — бояре, князья, святители церкви — начали оседать, сгибаться, ломаться в поясницах.
Это было похоже на медленную, страшную волну, прокатившуюся по толпе. Один за другим, ряд за рядом, они опускались на колени, а затем и вовсе падали ниц, распластываясь на холодных плитах крыльца. Горделивые головы, увенчанные бобровыми шапками, склонились до самой земли; седые бороды сметали пыль с отесанного камня. Даже Даниил, бледный как полотно, с исказившимся лицом, рухнул на колени вместе со всеми, упираясь в камень лбом в митрополичьем куколе. Передо мной простирался лишь пёстрый ковёр из меха, бархата, шёлка и унижения. Единственными, кто остался стоять, были я и мои безмолвные рынды.
Никак не прореагировав на коленопреклонённую толпу, я встал во главе этого молчаливого строя. По правую и левую руку от меня, чуть отступив назад, замерли три белых изваяния. Мстиславский, Бельский, Захарьин-Юрьев. Лица их были непроницаемы, как погребальные маски. Отсутствие четвёртого, Глинского, которого я сам же и сослал, теперь воспринималось не как случайность, а как грозное, зримое доказательство моей непреклонной воли.
Я не произнёс ни слова, лишь дождался пока шум встающих людей не прекратится и коротко, едва заметно кивнул в сторону жильцов, что застыли, как истуканы, у высоких створок дверей, ведущих на Красное крыльцо. Они поняли. С оглушительным, протяжным скрипом, от которого заложило уши, тяжёлые, окованные медью двери начали медленно отворяться, впуская в полумрак палат яркий, слепящий свет и гул голосов, доносившийся с площади.
И я шагнул в этот свет.
Соборная площадь была черна от народа. Тысячи, десятки тысяч людей заполнили всё пространство от Успенского собора до колокольни Ивана Великого. В тот миг, когда моя маленькая фигурка в сияющих на солнце золотых одеждах появилась на верхней площадке Красного крыльца, гул многотысячной толпы оборвался. Словно невидимый дирижёр одним взмахом своей палочки заставил умолкнуть этот гигантский, разношёрстный хор. Наступила тишина. Абсолютная, неестественная, давящая, в которой, казалось, можно было услышать, как оседает пыль на брусчатке.
А затем, как по команде, вся эта огромная масса людей рухнула на колени. Волнами, ряд за рядом, от самого крыльца и до дальних стен, люди падали на грязные, холодные камни площади, не заботясь ни о чистоте, ни об одежде. И замерли, понурив головы, не смея поднять глаз.
Я медленно, шаг за шагом, начал спускаться по широким ступеням крыльца. Каждый мой шаг отдавался гулким эхом в наступившей тишине. Справа и слева, чуть позади, двигались мои рынды, их белые атласные одежды почти светились в лучах солнца, а серебряные топоры тускло поблескивали.
