Ещё дальше, образуя второй, более широкий круг, несокрушимой стеной двигалась моя личная стража. Это были рослые, плечистые молодцы, лучшие из лучших, отобранные с одной целью, — организовать живой бастион, чья единственная задача — умереть, прежде чем вражеская сталь коснётся их государя. Суровые, обветренные лица, окладистые, ухоженные бороды, строгий, немигающий взгляд, устремлённый поверх покорно склонённых голов толпы.
В первых рядах этого ощетинившегося сталью строя несли свою службу жильцы, их тяжёлые протазаны образовывали целый лес отточенных наконечников. За ними, мерно печатая шаг, следовали дети боярские из рядов государевого полка, и лишь потом шли мои стременные, топорники, поддатни и подачные. Последние, по сути своей, были теми же рындами, но запасными. Все они были готовы в любой миг сомкнуть ряды и принять на себя удар. За ними — вся Боярская Дума и церковные иерархи, покорно, как овцы, следовавшие за своим пастырем.
Я шёл через живой, коленопреклонённый коридор. Люди не кричали, не тянули ко мне рук. Они просто стояли на коленях, и в их опущенных, склонённых к земле головах была смесь благоговейного ужаса, трепета и той слепой, иррациональной веры, что способна двигать горы и топить в крови целые народы. Я чувствовал эту веру кожей. Она висела в воздухе плотной, почти осязаемой субстанцией, проникала в лёгкие с каждым вдохом, заставляя сердце биться ровнее и сильнее.
Путь до Архангельского собора был недолог, но мне он показался вечностью. Я шёл, не глядя по сторонам, вперив взгляд в золотые, сияющие на солнце купола усыпальницы предков моего реципиента.
Я шёл к ним, к теням, что покоились под тяжелыми каменными плитами собора, к пращурам Ивана, чьей кровью и волей был выстроен Московский трон. Мой путь лежал к тому, чьё имя до сих пор произносили шёпотом — к собирателю земель Руси, Ивану Грозному и Великому. Он собрал её не уговорами, но огнём и мечом, выжигая измену калёным железом и сшивая расползающиеся лоскутья удельных княжеств в единое, монолитное полотно державы. К нему, Великому, чей грозный дух, казалось, до сих пор витал под этими сводами, требуя от потомков не меньшей твёрдости.
Я шёл и к отцу реципиента, чья тень была тише, а методы — тоньше. Он не гремел подобно своему великому предку, но сумел удержать в руках наследство. Удержал не окриком, а терпеливой, вязкой паутиной искусных интриг, стравливая одних бояр с другими, нашептывая, подкупая, обещая — но ведь удержал же! Он сохранил венец, пусть для этого ему и пришлось окунуть руки по локоть в вязкую грязь дворцовых заговоров. Он сделал то, что должен был.
Теперь настал мой черёд. Я шёл, чтобы безмолвно отчитаться перед ними, положить к их холодным надгробиям не пасхальные яйца или куличи, но свою нерушимую клятву. Сказать им, что великое дело их жизни, дело собирания и сохранения земли Руси, не погибло и не кануло в Лету вместе с ними. Что я стою здесь, чтобы принять их наследие целиком — и нетленную славу, и пролитую кровь, и тяжкое, почти неподъёмное бремя самодержавной власти, которое отныне ложится на мои плечи.
