— Пора, — коротко бросил я и, не оглядываясь, направился к выходу. Путь лежал в Среднюю палату, у сеней к которым, за закрытыми дверями меня уже ждали мои помощники в управлении государством, мои новые, послушные инструменты.
Ставшее родным, кресло-трон встретило меня холодным, твёрдым деревом — высокая спинка, тяжёлые, отполированные тысячами прикосновений подлокотники, широкое сиденье, в котором я тонул, как в лодке. Ноги повисли в привычной нелепости, не доставая до ковра. Я откинулся, положил руки на дерево и кивнул Шигоне.
— Пущай вси. — Дядька отдал команду жильцам, сам оставаясь за моей спиной, недвижимый и бесшумный, как сама тень власти.
Тяжелые створки дверей палаты дрогнули и с протяжным, навевающим тоску скрипом начали медленно расходиться в стороны. Я сидел, положив руки на резные подлокотники, и смотрел в образовавшийся проём.
В обычные дни в этих узких, обитых алым сукном сенях творилось бы нечто невообразимое, настоящий базар тщеславия. Спесивые князья и чванливые бояре, бряцая золотыми цепями и поправляя шитые жемчугом воротники, отталкивали бы друг друга широкими, как у медведей, плечами. Из-за спин слышалось бы шипение, словно из змеиного клубка, летели бы вполголоса проклятия и ядовитые намёки на сомнительное происхождение прабабки соперника, стоявшего на полшага ближе к заветной двери. Они с пеной у рта отстаивали бы своё «отечество», одной из привилегий которого являлось — священное право войти первым, встать ближе к трону, поймать благосклонный взгляд государя. Местничество было не просто законом, оно было их религией, их страстью, смыслом их придворной жизни.
Но сегодня сени дышали совершенно иным. Они дышали мертвенной тишиной, какая бывает лишь на морозе в глухом лесу. Они дышали страхом. Воздух, медленно, словно нехотя ввалившийся в палату, был густ и тяжёл. В нём смешались запахи дорогого фламандского сукна, пряные ароматы собольих мехов, отдушки ладана, оставшиеся на одеждах после службы. Но сквозь всю эту роскошь навязчиво, неодолимо пробивался иной, первобытный дух: запах холодного пота и того особого, липкого животного ужаса, который невозможно скрыть никакими благовониями, ибо исходит он не от тела, но от самой души.
Первыми, как того требовал незыблемый, веками устоявшийся закон, в палату должны были войти духовные владыки. И они вошли. Высокородная толпа, ещё мгновение назад бывшая единой застывшей массой, безмолвно и торопливо расступилась, образуя живой коридор. Никто не посмел замешкаться, никто не бросил косого взгляда — они опустили очи долу, словно внезапно заинтересовавшись узором на собственных сапогах.
Бояре, не получившие в прошлом, в той, другой реальности, спасительной прививки смертельного страха, очень быстро забыли бы подобные условности, растолкав и самих святителей на пути к власти. Но я не был тем напуганным мальчишкой на троне, с которым они имели дело в прошлом. Теперь они и в самом страшном, лихорадочном сне не могли представить себе, как можно нарушить предписанные этикетом, вбитые в их головы вещи.
