Дрожащими, негнущимися от холода пальцами Семён распустил завязки епанчи. Разорвал ворот и вытащил на свет безупречно чистый костяной тубус.
Он с хрустом сорвал красную шёлковую печать. Вынул плотный, скрученный пергамент.
Силы покидали его. Он протянул свиток подошедшему местному протопопу.
— Указы… Великого государя… Ивана Васильевича… Дума боярская… митрополит… крест целовали. Читай… вслух… всем! — прохрипел Семён, и на губах его выступила розовая пена. Каждое слово рвало глотку. Но он всё же нашёл в себе силы и повернувшись к толпе, продолжил, — А вы ведайте — государь зарок положил! Крови христианской не лить, покуда он молитву свою не окончит!
Сунув пергамент в задрожавшие руки священника, Семён обернулся к толпе. Он видел удивленные, настороженные лица мужиков, баб, холопов и ремесленников. Ради них он прошёл этот ад.
Его миссия была окончена. Воля его повелителя достигла рубежей Руси. Гонец тяжело опустился на деревянные ступени паперти, прислонился спиной к холодному камню собора и закрыл глаза. Вокруг него сейчас разгорится пожар народной свободы, но он его уже не услышит. Он спал.
Глава 9
Если взглянуть на Дебрянск с высоты птичьего полёта в эти зябкие дни середины апреля лета 7046-го, взору предстала бы картина суровая, написанная всего тремя красками, подавляющими всё сущее. Сверху доминировали три цвета: свинцовый цвет беспокойной, тяжёлой воды, угольно-чёрный цвет размокшей, вывернутой наизнанку земли и тёмно-коричневый, почти бурый массив бесконечного, ещё безлиственного леса.
Весна вступала в свои права жестоко. Десна, напитавшись талыми снегами, вскрылась и с рёвом вышла из берегов, затопив широкую пойму на многие вёрсты вокруг. Там, где её русло сливалось с водами Болвы и Снежети, образовалось исполинское мутное озеро. По его свинцовой, вспененной глади, сталкиваясь и кружась в водоворотах, плыли вырванные с корнем столетние стволы и грязно-белые остатки изломанных льдин. Эта колоссальная водная преграда делала город с восточной стороны абсолютно неприступным для любого войска.
Саму Покровскую гору, венец которой и занимала дебрянская крепость, безжалостно разрезали гигантские, почти отвесные овраги — Верхний и Нижний Судки. С высоты они походили на чудовищные, рваные шрамы, оставленные на теле земли когтями невиданного зверя. По их илистому дну сейчас ревели бурные потоки талой воды, с жадностью вымывая рыжую глину и сбрасывая её в мутные воды Десны.
А к западу и северу от города, простираясь до самого края горизонта, лежали те самые «дебри» — бескрайние, густые, непролазные леса, давшие когда-то городу его звучное имя. А может это город дал термин для обозначения непроходимых лесов, кто сейчас разберёт?
В апреле этот лесной океан стоял ещё голым, прозрачным сверху, как сеть из спутанных жил, но корни его были глубоко подтоплены ледяной водой. Для московских стратегов эти чащобы служили естественной гигантской засечной чертой — смертельным лабиринтом, способным поглотить и остановить любой внезапный конный набег изглуби Дикого поля или Литвы.
