В эти тайные ночные минуты он снова был свободным воином. А днём… днём приходилось глотать желчь, когда жирный приказчик Клим смеялся ему в лицо, швыряя под ноги недоеденную корку хлеба, и цедить сквозь зубы: «Слушаюсь, господин». Им владел страх за мать и младших, будь он один, то убил бы Клима или пал бы в попытке.
Но сегодня Гавриле казалось, что внутри него что-то надломилось окончательно. То ли весенний ветер, принёсший запах оттаявшей земли и свободы, то ли нестерпимая тяжесть бурдюка — но он чувствовал, что больше так не может. Степной лис внутри рвал прутья клетки. Хотелось бросить эту ношу в грязь, выхватить у любого встречного казака саблю и просто пойти на княжеский двор. Пусть убьют. По крайней мере, он умрёт с прямой спиной, как учил его отец.
С этими мрачными, тяжёлыми мыслями он подошёл к площади перед Покровским собором.
Обычно в этот час здесь стоял невообразимый гвалт торговли. Но сейчас Гаврила замер. Вокруг было тихо. Слишком тихо.
Люди бросили свои телеги. Сотни посадских, купцов, баб и ремесленников плотным, угрюмым кольцом теснились у соборной паперти. Упавший с плеча Гаврилы бурдюк плюхнулся в грязь, но юноша уже не обращал на него внимания. Работая локтями и крепкими плечами, он начал протискиваться вперёд, в самую гущу.
Протиснувшись он успел увидеть, как гонец, а кто бы еще это мог быть с таким видом, раскрыл свой тубус.
— Указы… Великого государя… Ивана Васильевича… Дума боярская… сам митрополит… крест целовали. Читай… вслух… всем! — прохрипел он, и повернувшись к толпе, продолжил, — А вы ведайте — государь зарок положил! Крови христианской не лить, покуда он молитву свою не окончит!
Сунув пергаменты в задрожавшие руки опешившего священника, гонец откинулся на ступени и уснул.
Над площадью повисла звенящая, невыносимая тишина. Слышно было лишь, как бьются на ветру края бумаг в руках растерянного протопопа.
Священник откашлялся. Его голос, поначалу дрожащий, постепенно обрёл алтарную мощь, разнося слова над притихшим Дебрянском.
— Се аз, Божиею милостию, Великий Князь Иван Васильевич всея Русии…
Гаврила слушал, затаив дыхание, не смея шелохнуться. Он втиснулся так близко к ступеням собора, что мог бы разглядеть каждую нитку, которой был вышит подол у ризы священника, видел, как крупные, словно бисер, капли пота собирались на его высоком лбу и медленно скатывались по вискам. Сердце в груди Гаврилы заколотилось, словно пойманная в силки птица, забилось учащённо, до боли, гулко отдаваясь в ушах.
Голос протопопа, до этого крепкий и ровный, вдруг дрогнул и надломился, когда он дошёл до самой сути государева указа, до милости, даруемой в память о безвинно убиенной государыне-матушке, светлой княгине Елене. Он говорил о прощении долгов — и по площади, над головами тысяч людей, пронёсся единый, общий, нечеловеческий вздох. То был не просто вздох удивления, а глубокий, судорожный глоток воздуха утопающих, которым вдруг дали вынырнуть из ледяной воды на божий свет. Этот звук был смесью недоверия, страха и едва зародившейся, хрупкой надежды.
