Великий гетман коронный Ян Амор Тарновский, разгневанный непокорством осаждённых, после падения крепости повелел свершить показательную и жестокую расправу. Полторы тысячи пленённых детей боярских и служилых людей, согнанных на площадь, были вырезаны, словно стадо, предназначенное на убой. Простой люд, вырезанный в тот день, никто даже не считал.
Столь лютой была ярость гетмана к сохранившим веру дедов. Да и то, что защитники крепости под началом воеводы князя Фёдора Васильевича Овчины Телепнева-Оболенского оказали невиданное по своему ожесточению сопротивление, лишь подлило масла в огонь его гнева. Литвины и наёмная польская пехота, сумев подорвать одну из башен со стеной, надеялись на легкую прогулку до детинца.
Но вместо этого они нашли лишь смерть на каждой извилистой улочке, в каждом дворе. Горожане бились до последнего, поливая врагов кипятком и горячей смолой с крыш, рубясь на наскоро возведенных баррикадах из телег и домашнего скарба. Каждый дом превратился в малую крепость, которую приходилось брать с бою, теряя людей.
Эта весть, принесённая в Брянск уцелевшими беглецами, разнеслась по всему пограничью, а затем и Руси, заставляя стынуть в жилах кровь и скрежетать зубами от бессильной злобы. Но для Гаврилы это была не просто очередная страшная быль о жестокости врага, не просто ещё одна зарубка в бесконечной войне. Память об отце, павшем не с оружием в руках, а под ножом мясника, смешавшаяся с унижением долговой кабалы и ежедневной грязной работой, жгла его нутро калёным железом, не давая ни забыть, ни простить.
После гибели кормильца их и без того небогатое поместье быстро растащили. Крестьяне, не желая тянуть непосильное тягло за вдову с четырьмя сиротами, разбежались тёмными ночами. Земля запустела. Чтобы выжить и не дать младшим помереть с голодухи зимой, мать, Пелагея, пошла на поклон в Свенский Успенский монастырь, взяв «серебро в рост».
А долг этот, словно стервятники, цинично выкупили люди князя Василия Барятинского. Древние, высокородные Ольговичи, чьи предки владели этими землями века назад, ненавидели «безродных москальских прихвостней», каковыми они считали мелких помещиков Корсаковых, посаженных сюда Москвой для службы. Приказчик Клим заявился во двор с саблями, забрал избу, остаток земли, а вдову с детьми бросил в долговую кабалу.
И вот он, Гаврила, потомок гордого степняка-ногая, принесшего присягу Ивану Великому, наследник конного стрельца, чья меткость славилась на весь рубеж, стал навозным жуком. Тяглым скотом князя.
Юноша стиснул на ходу свободную левую руку. Под грубой, дырявой холщовой рубахой, на груди, висел на суровой нитке небольшой предмет — костяное кольцо лучника. Шибаток. Единственное, что удалось спасти и утаить от описи имущества.
По ночам, когда мать и братья засыпали в пропахшей сыростью и лошадиной мочой клети, Гаврила надевал это отполированное поколениями кольцо на большой палец правой руки. В темноте он вставал в стойку, закрывал глаза и тянул воображаемую, тугую тетиву боевого лука. Он до боли в мышцах вспоминал «степной хват», которому учил отец: как запереть тетиву между большим и указательным пальцем, как свести лопатки, как остановить дыхание.
