Гаврила Корсаков тяжело вздохнул, поправил на плече узелок с их жалкими пожитками и погладил большим пальцем гладкую кость дедовского кольца.
Глава 11
Гаврила не повёл семью в московскую сторону сразу. Без еды, без тёплой одежды и хоть какого-то средства передвижения мать и младшие не одолели бы по весенней распутице и пары десятков вёрст. Скрывшись в зарослях голых кустарников Нижнего Судка, он повёл их по крутому, раскисшему склону к дальней окраине одной из слобод.
Здесь, завалившись на один бок, стояла почерневшая от времени изба Игната — того самого старого пушкаря с деревяшкой вместо левой ноги, чей зычный голос не дал посадской толпе залить Брянск кровью.
На глухой стук в дверь ответил скрип засова. На пороге возник сам хозяин — кряжистый, седобородый, от которого густо пахло кислой овчиной, дёгтем и застарелым запахом уксуса. В руках он спокойно, но крепко держал тяжёлый клевец.
Увидев на пороге измазанного в глине юношу с костяным шибатком на пальце и жмущуюся позади него Пелагею с детьми, старик опустил оружие.
— Корсакова порода, — хрипнул Игнат, отступая вглубь избы. — Заходите, неча на ветру стыть.
Когда семья, отогреваясь у жарко натопленной печи, хлебала пустые по ранней весне, но горячие щи, Игнат сидел на лавке, вытянув свою культю. Он знал отца Гаврилы. Более того, именно благодаря Семёну Корсакову старый пушкарь остался жив в той страшной стародубской мясорубке.
Осада стародубской крепости и всех её защитников началась задолго до того, как гетман великий коронный Ян Амор Тарновский и гетман великий литовский Юрий Радзивилл, прозванный за свои полководческие дарования Геркулесом, смогли соединить свои полки с войском киевского воеводы Андрея Немировича. Первыми к Стародубу подошли, отряды киевского воеводы и точно саранча, опустошили его окрестности.
К вечеру небо над крепостью затянулось багровым маревом — горели посады и слободы, выжженные дотла вражеским авангардом. Упиваясь лёгкой победой, Немирович был уверен, что дым и пламя сломили дух осаждённых, и беспечно раскинул свой стан, готовясь к неспешной осаде.
Но первый воевода крепости, князь Фёдор Васильевич Овчина-Телепнев-Оболенский, не был из тех, кто привык покорно ждать смерти за бревенчатыми стенами. Стоя на самой высокой башне детинца, он вдыхал горький запах гари и смотрел на суету во вражеском стане. Он видел спесь киевского воеводы, его уверенность в том, что защитники забились в свои норы, как перепуганные лисы. Именно на эту спесь и рассчитывал князь. Под покровом ночи, когда литовцы, отпраздновав первый успех, ослабили дозоры, в крепости беззвучно отворились ворота.
Ещё до первых петухов осаждённые воины совершили дерзкую и отчаянную вылазку. Контрудар, который лично возглавили воеводы Овчина и Андрей Левин, оказался подобен удару молнии. Слитный, яростный рёв вырвался из сотен глоток, и поместная рать неудержимой лавиной обрушилась в напуске, на сонный лагерь. Нападавшие, застигнутые врасплох, дрогнули, смешались, не успев ни схватиться за оружие, ни построиться в боевые порядки.
