Паника, словно зараза, мгновенно охватила отряды киевских бояр, земян и шляхтичей, составлявшие основу посполитого рушения Киевской земли. Не сумев организовать даже подобия обороны, они в беспорядке катились назад, бросая на поле боя не только стяги и оружие, но и всю свою осадную артиллерию.
Гарнизон одержал полную и безоговорочную победу, захватив неслыханно богатые трофеи. В плен попал сам командующий наёмной пехотой и артиллерией, «человек королевский» Суходольский. Вместе с ним захватили почти полсотни вражеских пушкарей-пищальников, а главное — сорок пушек со всем боевым снарядом к ним. Все трофеи и знатных пленников воевода Овчина незамедлительно повелел отправить в Москву как живое свидетельство победы.
В той жестокой сече и лишился ноги Игнат. Он, вместе с двумя товарищами, поддерживал вылазку со стены, ведя беспрестанный огонь из своей тяжёлой затинной пищали. В пылу боя, когда раскалённый ствол уже едва выдерживал нагрузку, грянул очередной выстрел — и в следующий миг пищаль разорвало с оглушительным грохотом. Чудовищный взрыв убил обоих помощников на месте, а самому Игнату раздробило левую ногу в кровавое месиво. Он один из всего расчёта остался в живых.
Понимая, что Немирович вернётся, и на сей раз с гетманами, и что раненые станут лишь обузой при новой осаде, Овчина повелел отправить их всех вместе с обозом и пленными под крепким конвоем в Брянск. Игнат, почерневший от боли, и слышать не хотел об отъезде. Он хрипел, что управится с пищалью и на одной ноге, что не покинет товарищей. Но Семён Корсаков, с которым они прошли не одну битву и который, будучи из служилых людей, не гнушался простой дружбы с пушкарём-простолюдином, был непреклонен. Ничего не слушая, он сам, подхватив стонущего Игната на руки, точно куль с овсом, отнёс его на подводу.
Так в Брянске и стало одним искалеченным ветераном больше. Его сослуживцам, и в их числе Семёну Корсакову, оставшимся защищать вновь осаждённый Стародуб, повезло куда меньше. Когда крепость, не дождавшись подмоги, всё же пала, все они без остатка легли под топорами польских палачей.
— Правду баешь, Гаврила, — сплюнул в печь Игнат, выслушав рассказ юноши об их бегстве. — Князь Овчина, хоть и лют был аки пёс, да воин знатный. А вот тыльники здешние, Барятинские, за его спиною токмо и жирели, видных ратников окабаляя. Оставляй матушку да малых у меня. Здесь их никто сыскивать не сунется. А мы с тобою пойдём. Там посаду ратные люди надобны, чтоб порядок блюсти.
Попрощавшись с матушкой, Гаврила оставил её и малых в убогой, но надёжной избе. Он знал — здесь, в лабиринте нищих задворков, где каждый второй был либо беглым, либо обиженным властью, их никто не выдаст. Чувствуя за спиной полный тоски взгляд матери, он поправил на плече полученный в качестве оружия топор и решительно шагнул за Игнатом. Старик, опираясь на свою деревяшку, двигался на удивление проворно, его единственная нога твёрдо вминала грязь. Они не пошли прямиком, а долго плутали узкими проулками, и вскоре к ним стали примыкать другие тени — хмурые мужики с дубинами, беглые холопы, ремесленники, оставившие свои мастерские.
