Он понял — выбора не было.
Князь Барятинский тяжело, ломая суставы, опустился на колени прямо в лужу свежей грязи, натёкшей с сапог. Он склонил голову, прикоснулся губами к серебряному кресту, а потом к бумаге в руках у посланника государя.
— Верно служить клянусь… — выдавил он из себя, и голос его утонул в гуле толпы.
Когда ритуал был окончен и униженные властители, не поднимая глаз, побрели обратно к своим дворам, Гаврила окончательно понял: его время пришло.
И упускать его он не собирался, найдя взглядом ненавистную спину он двинулся следом.
Ворота княжеского подворья заперли сразу, как только в них вошёл хозяин, но Гаврила не стал стучать. Он просто перелез через плетень на заднем дворе, спрыгнув прямо в знакомую, въевшуюся в память навозную жижу у конюшен. Подворье гудело. Дворовые мужики, всё ещё сжимая в руках вилы и топоры после угрозы народной осады, испуганно перешёптывались по углам. Указ государя перевернул их привычный мир, но как жить в этом новом мире, никто ещё не знал.
Гаврила, не таясь, уверенным шагом, громко шлёпая босыми, мозолистыми ступнями по размокшим доскам гати, направился прямиком к приказной избе.
Приказчик Клим сидел за столом, обхватив тяжёлую, заплывшую жиром голову руками. Рядом с ним стоял полупустой глиняный кувшин с брагой. Услышав скрип двери, он поднял налитые кровью глаза, и его обрюзгшее лицо мгновенно исказилось яростью.
— Ты⁈ — взревел Клим, вскакивая так резко, что лавка отлетела к стене. — Отродье москальское! Как войти посмел⁈ Я же велел вас всех бичами гнать до самой заставы!
Гаврила остановился посреди избы, заложив руки за спину. Он смотрел на приказчика не с холопским страхом, а с холодным, почти брезгливым спокойствием.
— Пришёл я за своим, Климушка. За кабальною грамотой рода Корсаковых. Подавай её, сам в печь брошу, как мой государь повелел.
Клим шумно втянул носом воздух. Его ноздри раздувались, лицо налилось багровым цветом. Для него, человека, привыкшего властвовать над дрожащими холопами, спокойствие этого вчерашнего навозного червя было невыносимым оскорблением.
— Указы князька⁈ — зашипел приказчик, брызгая слюной. Ему было плевать, что там целовали на площади. — Да плевал я на те указы! Зде князь Барятинский хозяин, и суд его! Долг не плачен! Я тебя, щенка, до смерти запорю, а матерь твою с сестрицей…
Он не договорил. Правая рука Клима метнулась к тяжёлому поясу, выхватывая длинный охотничий нож. С рычанием, грузно переваливаясь всем своим тучным телом, он бросился на Гаврилу, целясь лезвием снизу вверх, в живот.
Но приказчик, ослеплённый яростью и разгорячённый брагой, забыл или не захотел верить в то, что времена изменились, а вместе с ними и люди. В тумане хмельного гнева он видел перед собой лишь вчерашнего холопа, забитого и покорного, но никак не того, кем Гаврила был на самом деле. Он видел не сына боярского «от поля», человека, что сел в седло раньше, чем научился твёрдо стоять на ногах. Мальчишку, чьими первыми игрушками были не деревянные коники, а отцовская, слишком тяжёлая для детских рук сабля и маленький, но тугой боевой лук.
