Двор мгновенно пришёл в движение. Десятки вооруженных людей — княжеские ратники, дети боярские из свиты Барятинского, стоявшие наготове из-за недавней осады, — бросились к избе. Раздался лязг выхватываемых сабель и скрип натягиваемых тетив.
Гаврила неспешно, потирая саднящие костяшки пальцев, вышел на крыльцо приказной избы. Он остановился на верхней ступени, свысока глядя на ощетинившуюся сталью толпу. Прямо перед ним, размазывая по лицу кровь и сопли, скулил Клим, здоровой рукой цепляясь за сапоги подоспевших ратников.
Толпа расступилась. Из главных дверей высокого, резного терема, распахивая их ногой, выскочил сам князь Василий Барятинский. Он был в ярости. Его лицо потемнело от гнева, дорогая бобровая шапка съехала набекрень.
— Кто смеет⁈ — рявкнул князь, так что заложило уши. — Кто душегубство на дворе моем чинит⁈ Взять смутьяна! В железо его!
Ратники шагнули вперёд.
Гаврила высоко поднял голову.
— Нету бунта, княже! — звонко, чеканя каждое слово, крикнул юноша, так что его услышал весь двор. — Пришел я за своею кабалою, что указом государевым ныне порушена. А холоп твой смердящий на меня, вольного государева ратника, с ножом кинулся! Государевой воле противиться удумал! За то и принял в зубы, да жаль, что не до смерти!
— За своим, речешь? — Барятинский нервно хохотнул, но смех вышел жалким. — Твоего здесь лишь навоз за конюшнями, что ты выгрести не успел, смерд московский!
Но его слова, вместо смеха, вызвали глухой ропот. Князь Барятинский замер, открыв рот. Он обвел взглядом Гаврилу — босого, оборванного парня с холодным, жестким прищуром. А затем перевел взгляд на своих же вооруженных людей.
Эти ратники, стоявшие полукольцом, вдруг перестали казаться надежной стеной. Это были такие же дети боярские, служилые люди мелкого пошиба, как и отец Гаврилы. Вся разница, что то были вои по мелкому «отечеству», а не «по прибору», но и те и другие обязанны служить за клочок земли. И они прекрасно понимали парня, стоящего на крыльце. Указ государя коснулся каждого из них, освобождая от страха оказаться в той же кабале, если урожай сгорит или лошадь падет в бою.
По толпе ратников прошел едва заметный, но отчетливый ропот. Кто-то неодобрительно хмыкнул, глядя на валяющегося Клима, кто-то понимающе кивнул словам Гаврилы. Сабли, еще мгновение назад блестевшие на солнце, начали неохотно, медленно прятаться в ножны, опускались луки. Они не станут рубить своего, да еще и прикрытого указом Великого князя, ради жирного приказчика.
Барятинский, будучи опытным удельным волком, мгновенно всё понял. И это понимание ударило его по гордости сильнее кувалды. Свои же ратники отказывались слепо подчиняться ему, оглядываясь на московскую волю.
Князь скрипнул зубами с такой силой, что хрустнуло в челюсти. Лицо его побледнело от сдерживаемой желчи. Он сделал глубокий вдох, пытаясь сохранить хотя бы видимость хозяйской власти.
— Отдай ему грамоту, — процедил он сквозь зубы, не глядя на Клима.
Приказчик, не веря своим ушам, с ужасом посмотрел на господина.
— Княже-батюшко… А сребро-то как же?..
