— Зрел я лики, государь… — наконец выдавил он из себя, подняв мокрое от слёз лицо. — Тамо, во Новегороде и под Вологдой. Во древних скитах. Счищал я ножами свежий левкас, по их указке наложенный.
— Записанные иконы, — кивнул я. Палимпсесты вероотступничества.
— Так. Под сусальным златом и сладкими ликами византийских угодников сокрыты изначальные краски. Несть там распятого, поруганного страдальца. Тамо Спас Недреманное Око — юный Мессия, Лев от колена Иудина с карающим мечом! Тамо Сам Цеваот, Небесный Огонь, окруженный многоочитыми колёсами Офанимов! Страшная, несносная первобытная мощь Творца, пред коей человек — прах и пепел. Страшатся они сей мощи, государь. Ибо таковой Бог требует жития по Закону, требует чести и меча, а не подаяний на обители за отпущение грехов!
Едва Максим произнес слово «Офанимы», как по позвоночнику моему пробежал ледяной холод, не имеющий ничего общего с окружающей средой. Память — не тела, что некогда было прахом, но души, — всколыхнулась отголоском пережитого ужаса послесмертия. На один короткий, бесконечный миг я снова оказался там, где нет ни верха, ни низа, а только безжалостная пустота.
Воспоминание было не картиной, но ощущением: чувство полной развоплощённости, осознание себя как точки сознания, затерянной в ледяном океане космоса. И многоочистое существо…
Я стиснул подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев, и заставил себя сделать глубокий, неслышный вдох, втягивая в легкие знакомый, живой запах воска, старых книг и пыли. Морок схлынул. Когда старец, закончив свою пламенную речь, поднял на меня глаза, полные слёз и надежды, он увидел лишь спокойное, непроницаемое лицо государя, готового вынести свой вердикт. Внутренняя дрожь была усмирена.
— Для сего ты и здесь, Максим, — рек я, откинувшись назад и сложив руки на груди. —«Я низвергну престолы царств и истреблю силу царств языческих» (Книга пророка Аггея 2:22). Сочтены дни византийского морока на Руси. Но не стану я рубить главы митрополиту и приспешникам его. Кровь мучеников лишь семена смуты питает. Лишу я их милости сей, показав им самим прежде всего, кому они служат.
Монах нахмурил густые, сросшиеся на переносице брови.
— Каков же умысел твой, государь?
— Сокрушу их словом. Догматом. Правдой, что подкреплена силой стали. И дам им выбор, от коего златолюбивые души их не возмогут отказаться. Для первого же удара повелел я учредить новый Акридный приказ, и тебе его возглавить.
— Акриды… — старец медленно прожевал слово, пробуя его на вкус. — Пища Предтечи в пустыне. Глас вопиющего, суровая аскеза и покаяние.
— Верно мыслишь. Придёт час, и станет Акридный приказ мечом и щитом Державы. Но то — в грядущем.
Я подался вперед, вглядываясь в потрясенное лицо Максима.
— Ныне же ты, глава Акридного приказа, созови сюда всех уцелевших книжников. Всех мыслящих. Жидовствующих, стригольников, старцев-нестяжателей из-за лесов заволжских. Извлеки их из опалы, из темниц, из-за рубежа. Засядете вы за древние свитки. Станете переводить, очищать письмена от наслоений позднейших. Вскроете вы записанные иконы и явите их лики народу. А после…
