Толпа слушателей замерла, впитывая каждое слово, словно я читал им откровение. Для них, привыкших мыслить образами и суевериями, всё это звучало как глубочайшая, пронзительная магия, но магия понятная и осязаемая.
— Но и се не главное, — я понизил голос до вкрадчивого шёпота, заставляя свиту невольно податься вперёд. — Егда курган остынет, и вы кирками сокрушите ту запекшуюся глиняную скорлупу, то извлечете на свет Божий камень совсем иной. Он преобразится. Из рыжего да тяжелого он станет багровым, легким, хрупким, аки кирпич печной.
Я протянул пустую ладонь, словно взвешивая на ней чудесный камень.
— Вода, исходя из естества руды, оставит по себе бессчетные, незримые оком пустоты. Камень железный станет ноздреватым, яко мочало!
Я сжал кулак.
— И вот тогда, княже… Егда мы сию рудную губку бросим в глотку наших новых плавильных горнов… Печной дух, животворящий угар, что железо от камня отделяет, проникнет в нее не токмо снаружи! Он ворвется в каждую порожнюю пору камня! Он обымет каждую крупицу железа изнутри! И руда отдаст свое железо в единый миг, сплавившись в тяжелую, чистую, единую крицу без серной скверны и без лишней траты угля!
Я резко повернулся к ключникам Якову и Игнату.
— Выход доброго, покладистого железа с каждаготыщевеса * руды опосля обжига сего возрастет вдвое! А то и втрое! Уразумели ли вы, какую благостыню мы ныне на земле сей полагаем⁈
(*тыщевес — килограмм)
— Воистину, государь! Чудо чудное, Самим Господом тебе открытое! — прохрипел князь, пав ниц, а за ним все остальные. — Век молиться за премудрость твою станем! Вдвое железа… Без красноломкости проклятущей…
— Восстаньте, — мой голос был сух и деловит, возвращая их с небес на нагретую солнцем землю. — Не время челом бить. Время трудиться.
Я подошёл к Щетинину, всё ещё, на показ, утиравшему глаза широким рукавом.
— Княже, к исходу седмицы сей да будут здесь первые курганы, обмазанные глиной и испускающие смрад серный.
Получив заверения, что всё будет исполнено, я повернулся, плотнее запахивая лёгкий кафтан, и в сопровождении безмолвных жильцов начал свой путь обратно, вверх по склону к воротам Кремля. Первая, самая грязная и незаметная, но самая важная шестерня гигантского маховика индустриализации Руси со скрежетом пришла в движение.
Глава 17
Те три дня, что ушли у князя и его людей на послойную загрузку отмытой рудой и последующий розжиг всех подготовленных обжиговых ям, я посвятил почти непрерывной работе с мастерами-краснодеревщиками. Ибо именно для плотников и столяров предназначались первые настоящие инструменты, что должны были родиться из гудящего пламени плавильных печей, что затевались на берегу Неглинки.
Я велел собрать их в просторной, залитой светом палате — лучших, самых толковых и опытных, чьи руки привыкли чувствовать дерево как самих себя. Тех, кто создавал шедевры деревянного зодчества, что радовали глаз повсюду в Кремле.
Я понимал, что традиционный путь, литьё по выплавляемым восковым моделям, несмотря на всю свою древность и кажущуюся надёжность, для моих целей не годился. Он был слишком причудлив, медлителен и давал на выходе штучный, уникальный товар. А мне требовался поток.
