Давненько я не видел маму в таком гневе. А ведь она так ослабела после лечения. Она назвала меня безответственным. В кои-то веки мне удалось посидеть пять минут на месте, а я взял и все бросил. Этот мир такой маленький, все станет известно, и я никогда не найду работу. И так далее, и так далее.
Но я знал, что поступил правильно. Я тоже имел право на материнский инстинкт. Высказавшись, мама бросила мне в крайнем раздражении:
– Ходи уже, черт подери. Не сидеть же нам тут всю ночь, пока ты не найдешь слово.
И в эту секунду я увидел ту самую потаенную улыбку, которую ей с трудом удавалось скрывать, когда она сердилась, но не слишком. Это означало, что я выиграл, могу разобрать чемодан и оставаться до тех пор, пока ей не станет лучше, пока она не сможет обходиться без меня.
Когда я вошел в мою старую комнату, чтобы лечь спать, проиграв в скрэбл, разумеется, я услышал мамин голос из соседней комнаты.
– Зайдешь пожелать мне спокойной ночи?
Это была ловушка. Не слишком изящная хитрость, чтобы заманить меня туда, куда я избегал заходить с того знаменитого дня в муниципальной библиотеке.
– Лучше ты зайди ко мне.
– Не будь смешным. Иди сюда.
Мама обладала врожденной властностью, которая подавляла все мои попытки бунтовать. Когда она использовала повелительное наклонение, она не оставляла мне выбора. Поэтому я набрался храбрости и пересек площадку лестницы.
Всей душой я ненавидел эту часть дома так же сильно, как мама ее обожала. Она продолжала проводить там долгие часы, в основном в кресле, где она теперь и сидела. Кругом были все эти книги, смотревшие на меня свысока, осуждавшие меня. Книги, которые так меня разочаровали. Моя ненависть к неодушевленным предметам может показаться смешной, но мне нужно было на что-то направить мою ярость и мое унижение. Я не мог их уничтожить, хотя такая мысль и приходила мне в голову. Я не имел на них никаких прав. И потом мама наверняка бы избавилась от моего тела без суда и следствия. Поэтому я оставил книги в покое, но навсегда повернулся к ним спиной. Я надеялся, что их особенно сильно ранит мое к ним равнодушие. Так им и надо!
Мама потягивала белое вино из бокала (ее любимый спиртной напиток) и читала роман. Я отвел глаза, чтобы не видеть ни обложку, ни название. Я не хотел доставить этой книге такое удовольствие.
– Ты мог бы сказать, что счастлив здесь?
Этого только не хватало. Не каждый день мама заводила со мной разговор на такие личные темы.
– Где здесь? В этой комнате? В этом доме? В этом городе? В этой стране?
Когда я не знаю, как реагировать, я хитрю и прикрываюсь юмором словно щитом. Я не понимал, к чему она клонит. Мне было неприятно стоять перед сидящим человеком, поэтому я сел по-турецки на ковер.
– Видишь ли, я догадалась, что в тот день, когда ты еще учился в младшей школе, произошло что-то очень серьезное. Никто не поворачивается спиной к литературе ни с того ни с сего. Но ты предпочел не говорить со мной об этом, и я уважаю твое решение.
Теперь или никогда. Все сложилось. Я всегда все рассказывал маме. То есть почти все. В любом случае после младшей школы я никогда ей больше не лгал. Даже когда она увидела, что я вернулся из библиотеки в слезах и в мрачной ярости, я не стал ничего выдумывать. Мама поняла и сказала, что я могу ей об этом рассказать в нужный момент. Этот момент так и не наступил. Я мог бы рассказать теперь, но не решился. У меня не было ни малейшего желания снова переживать тот эпизод. Думаю, что какая-то часть меня боялась, что мама сочтет мою реакцию неадекватной, а все приключение в целом достаточно смешным. Мне не хотелось, чтобы мама преуменьшала мою травму. Травма была моей. Она меня создала. Она сделала меня таким, каким я стал. Теперь я себя любил. То есть мне так кажется. Мне следовало бы подумать над этим вопросом.
