Глава 1. Дочери дома Марэ
Наш дом стоял над рекой, на склоне изумрудного холма, среди тростниковых полей и густых садов, где по вечерам так сильно пахло жасмином, влажной землей и цветущими апельсиновыми деревьями, что у меня начинала кружиться голова. Ниже, у самой воды, одна за другой скользили лодки с длинными узкими носами, украшенные пальмовыми листьями, венками из лотосов и тонкими струйками благовонного дыма. На закате река всегда казалась мне живой — не просто широкой полосой темной воды, а существом, которое дышит, слушает и помнит.
Днем жара придавливала к земле всё: людей, собак, листья, даже мысли. Но к вечеру воздух смягчался, тени удлинялись, и мир вокруг нашего дома словно выдыхал после долгого изнурительного дня. Именно в этот час мы с Джией любили прятаться в белой садовой беседке, почти скрытой за цветущими кустами и широкими листьями тропических лиан. Беседка стояла чуть в стороне от главного дома, и если повезет, можно было успеть побыть там вдвоем до того, как начнутся отцовские распоряжения, семейный ужин и разговоры, в которых от нас требовалось больше молчания, чем слов.
В тот вечер на круглом столе уже были расставлены подносы с едой. Серебряные крышки блестели в свете ламп, стеклянные кувшины с охлажденной розовой водой покрылись мелкой испариной, на длинных блюдах лежали фрукты, ломтики жареной утки, рис, зелень и острый салат из зеленой папайи.
Джия, едва вдохнув его аромат, мечтательно прикрыла глаза.
— Мак хунг, — протянула она с таким счастьем, будто речь шла не о простом салате, а о спасении души. — Мой любимый.
Не дожидаясь ни отца, ни Даниэля, ни даже разрешения, она быстро сунула пальцы в блюдо и отправила в рот ломтик пряной папайи.
Пея, стоявшая у входа в беседку с видом стража древнего порядка, ахнула так, словно Джия совершила святотатство.
— Госпожа! Кхуаам боай! — всплеснула она руками. — Не дождавшись мужчин! Разве так ведут себя чаонинг?
Для Пеи, старой лаоски, воспитавшей нас обеих почти с колыбели, непочтение к отцу и старшим было не просто дурной манерой, а почти грехом, за который непременно последует наказание — если не от людей, то от судьбы.
Джия только рассмеялась.
— Я всего лишь попробовала немного. Не будь букой, Пея.
Нянька неодобрительно покачала головой, бормоча себе под нос что-то о распущенных девочках, которых слишком баловали и слишком мало учили страху перед миром. Я невольно улыбнулась.
Пея вечно пыталась слепить из нас образцовых молодых дам — скромных, почтительных, умеющих опускать глаза и вовремя молчать. Возможно, в ее представлении именно этого хотела бы наша мать.
Когда я думала о матери, мне всегда казалось, что даже смерть не смогла бы заставить ее жить по чьему-то готовому правилу.
Кашви Марэ умерла, когда я была совсем маленькой, и все же в доме до сих пор оставалось слишком много ее — в шкатулках с благовониями, в тонких индийских тканях, в старых фотографиях, в некоторых словах Пеи, в моем любимом красном сари, которое когда-то принадлежало ей. Мать была наполовину индианкой, наполовину лаоской; отец — французом до кончиков ногтей, человеком, верившим в порядок, капитал и власть над всем, что можно пересчитать или подчинить.