Плантация была изувечена.
Когда я наконец смогла выйти из комнаты и дойти до западной галереи, откуда открывался вид на часть полей, я увидела это собственными глазами. Там, где еще недавно зеленели ряды хлопка, теперь тянулись черные, выжженные полосы земли. Воздух над ними до сих пор хранил запах гари, даже после нескольких дождей. Две грузовые баржи отец потерял полностью. Одна из складских пристаней сгорела. Несколько хижин у рабочих линий были разграблены. И хуже всего — десятки наших лаосцев и кули лежали теперь либо в могилах, либо на подстилках с горячкой, переломами и ранами.
Мы с Джией почти сразу начали ходить к пострадавшим.
Сначала отец пытался запретить нам вмешиваться, но доктор Перес неожиданно встал на нашу сторону, заявив, что лишние руки при перевязках ему необходимы, а спокойное присутствие “молодых хозяек” действует на раненых лучше всяких микстур. Не знаю, насколько это было правдой, но с тех пор мы ежедневно проводили по нескольку часов в хижинах, под навесами или в старом складе, временно превращенном в лазарет.
Я довольно быстро научилась делать то, чего раньше боялась даже представить.
Промывать раны. Менять окровавленные бинты. Держать человека, пока ему вправляют плечо. Приносить воду. Слушать бред лихорадящих. Не закрывать глаза, когда кто-то кричит от боли.
Джии все это давалось тяжелее.
Она бледнела, отворачивалась, иногда дрожала так, что я боялась — вот-вот сама рухнет на пол. Но всякий раз все равно возвращалась. Упрямо, тихо, без жалоб. И в этом было что-то трогательное и мужественное, потому что храбрость Джии никогда не выглядела бурной или громкой. Она не шла напролом, как я. Она просто не отступала, даже когда страшно.
Парамита и Пея почти не отходили от нас.
После смерти Донга Парамита стала еще тоньше, почти прозрачнее. Иногда мне казалось, что она двигается по дому и по лазарету только силой привычки, а не внутренней жизни. Глаза ее сделались огромными, темными, как ночная вода, и в них поселилось то молчание, которого я уже не умела выносить без боли.
Но работа держала ее.
Так же, как и нас.
Однажды утром, когда я заканчивала перевязку старому работнику с рассеченной рукой, Пея подошла и тихо сказала:
— Генерал приехал. Ждет в малой гостиной.
Я сразу поняла, о ком речь.
Генерал Морселье появлялся у нас почти каждый день, то лично, то через офицеров. Но если он приехал сам и попросил говорить с нами, значит, у него были новые сведения.
В гостиной стояла знакомая душная жара. Высокие французские окна были раскрыты в сад, откуда тянуло жасмином, сырой землей и рекой. Генерал Морселье, невысокий, крепкий, с квадратным лицом, выжженным солнцем, стоял у стола и листал какие-то бумаги. Увидев нас, отложил их в сторону.
— Мадемуазель Джия. Мадемуазель Киара.
Мы сели.
— Есть новости? — спросила Джия первой, и я сразу уловила в ее голосе напряжение: она тоже научилась понимать, что хорошие новости генералы не привозят с таким лицом.
Морселье коротко кивнул.
— Есть. И не самые утешительные.
Я сложила руки на коленях, чтобы он не видел, как дрожат пальцы.