Сначала я пыталась спорить.
Потом — приказывать.
Потом — уговаривать.
Потом — просто холодно молчать и проходить мимо них с тем видом, будто презираю всех разом.
Ничего не помогало.
Мой брак с Эдвардом начинался не с любви, не с доверия и даже не с спокойного партнерства, а с запретов.
Письмо Джии нашло меня на веранде.
Я сидела в легком платье цвета слоновой кости, с босыми ногами на прохладных плитах, и перечитывала вчерашнюю записку от отца, состоявшую из трех скупых строк: “Все хорошо. Дел много. Не тревожься.”
Эта фраза беспокоила меня куда сильнее любых признаний в беде.
— Раджкумари, — тихо сказал один из мальчиков-слуг, подходя с серебряным подносом. — Вам письмо.
Я взяла белый конверт — и по одному только почерку на нем у меня защемило сердце.
Джия.
Я вскрыла письмо сразу, не дожидаясь, пока слуга уйдет.
«Моя любимая Киара,
едва добралась до бумаги и чернил, как сразу принялась писать тебе…»
Уже после первой строки глаза мои затуманились слезами. Я читала жадно, почти взахлеб, ловя каждое слово, как будто если проглочу их слишком быстро, то Джия действительно снова окажется рядом.
Она писала о море. О шуме волн за кормой. О том, как пароход качало на переходе. О капитане и старпоме, с которыми Рой играл в бридж. О холоде, который она ощутила впервые в жизни. О Бостоне — большом, шумном, полном машин, дыма, людей и бесконечных голосов.
Я улыбалась сквозь слезы, представляя ее в шерстяных чулках, в новом пальто, среди чужого северного воздуха и каменных зданий.
А потом тон письма изменился.
Рой получил телеграмму. Банки “лопнули”. В городе началась паника. Люди осаждают финансовые дома. Ее отправили в загородный дом, а он сам уехал в Нью-Йорк.
И дальше Джия писала уже не как счастливая новобрачная, а как дочь Эдмонда Марэ:
«Как там отец? Я страшно волнуюсь за него! В газетах пишут о падении самых надежных бумаг. Ответь мне скорее.»
Я опустила письмо на колени.
Жаркий воздух будто сгустился вокруг меня.
General Motors. Westinghouse. Американский рынок. Париж. Лондон. И наш Лаос, такой далекий и такой зависимый от чужих решений.
Я не раз слышала за последние месяцы, как отец и его гости обсуждают биржи, кредиты, залоги, баржи, акции, каучук, хлопок и железные дороги. Но до сих пор все это казалось чем-то мужским, взрослым и скучным, тревогами другого мира, которые касаются нас лишь опосредованно.
Теперь же это было уже не “мужское дело”. Теперь это касалось нас всех.
Я взяла бумагу и села писать ответ.
«Моя любимая, самая прекрасная сестра,
твоё письмо принесло мне облегчение, какого я не знала со дня твоего отплытия…»
Перо сначала дрожало в пальцах, но потом буквы стали ровнее.
Я написала ей о том, что жива. О том, что думаю о ней каждый день. О новом доме. О том, что Эдвард уехал по делам в Сайгон. О том, что я тревожусь за отца. О том, что все вокруг говорят о плохих временах, но пока еще слишком мало правды и слишком много слухов.
Я не написала ей главного: как пусто без нее; как невозможно дышать в этой золотой тишине; как сильно я боюсь, что наш “фиктивный” брак уже перестал быть только формальностью — по крайней мере для меня.