Белые лотосы.
Я не сразу подошла к ним.
Почему-то именно они тронули меня сильнее всего.
Наверное, потому, что Рой уже давно научился угадывать Джию лучше, чем многие люди, знавшие ее с детства. Он дарил не просто цветы, а именно те, от которых ее лицо всегда делалось тихим и светлым.
— Ты почему стоишь, как будто пришла на чужую свадьбу? — улыбнулась Джия, сидя перед зеркалом в нижней юбке и тонкой шелковой рубашке.
Я очнулась.
— Потому что ты выглядишь как сказочное видение.
— Еще нет. Пока я похожа на женщину, которую вот-вот задушат корсетом.
Я рассмеялась и подошла к ней.
Парамита уже укладывала ее волосы мягкими волнами, открывающими шею и уши. Щеки у Джии порозовели от волнения, в глазах стоял тот свет, который появляется только у человека, стоящего на пороге новой жизни и все еще не до конца верящего, что эта жизнь и правда его ждет.
— Ты счастлива? — спросила я, сама не замечая, как тихо прозвучал мой голос.
Она поймала мой взгляд в зеркале.
И тоже вдруг сделалась тише.
— Да, — ответила она после короткой паузы. — Очень.
В этом “да” не было ни взрыва, ни отчаяния, ни слепого пожара.
Только уверенность.
И я подумала о том, что, наверное, именно так и выглядит настоящая любовь, которая не разрушает, а созидает.
Я помогала Парамите застегивать платье, держала шлейф, подавала ленты, расправляла фату, и все время не могла отделаться от одной и той же мысли:
у Джии будет настоящая свадьба.
Настоящий жених. Настоящее кольцо. Настоящая церковь. Настоящее “навсегда”, в которое верят оба.
А мой собственный будущий брак с каждым днем все сильнее начинал походить на дорогую, великолепно разыгранную ложь.
Эта мысль не была новой. Но именно сегодня, глядя на сестру в белом, я впервые ощутила ее не умом, а сердцем, почти как физическую боль.
Когда отец вошел за Джией, даже Пея замерла.
Он был в лучшем своем костюме, гладко выбрит, волосы приглажены, сапоги начищены. И все же в его лице оставалось что-то растроганное, незащищенное, почти мальчишеское, чего я не видела в нем, наверное, с детства.
Он остановился на пороге и несколько секунд просто смотрел на старшую дочь.
— Ну? — сказала Джия, стараясь улыбнуться. — Неужели я так плохо выгляжу?
Отец кашлянул.
— Выглядишь так, будто слишком быстро собралась покинуть мой дом.
Это и было признанием в любви, доступным Эдмонду Марэ.
Я отвернулась, потому что глаза мои вдруг защипало.
Церковь во Вьентьяне сияла белизной и золотом.
Внутри пахло ладаном, пчелиным воском, цветами и множеством людей, собравшихся под ее сводами. Высшее общество Лаоса и немногие еще оставшиеся в городе европейские семьи почти полностью заполнили ряды. Война, страхи, недавний мятеж, слухи о новых диверсиях — всё на пару часов было отодвинуто к дверям церкви, словно Бог, золото и свет настаивали хотя бы на кратком праве любви существовать отдельно от ужаса мира.
Я сидела в первом ряду. Рядом Даниэль, раздраженный, нетерпеливый, уже несколько раз пожаловавшийся, что архиепископ любит церемонии больше, чем приличествует мужчине. За нами шептались дамы. Еще дальше офицеры, чиновники, семьи, которых я знала с детства. В противоположном ряду, со стороны жениха, сидели несколько друзей и деловых знакомых Роя.