— Чаонинг, — сказала Пея, глядя на меня так пристально, будто хотела запомнить до последней черты, — сегодня вы должны быть особенно красивы.
Я села на постели.
— Для кого?
Она поджала губы.
— Для судьбы.
Я не ответила.
Они обе принесли мне наряды на выбор. Среди них было и сари матери, и несколько платьев, купленных отцом в Сайгоне, и дорожный костюм, более строгий и почти европейский. Пея явно надеялась, что я надену что-то более нарядное — как-никак свадьба, пусть и без венчания, без церкви, без хора, без белых лотосов и праздничного сияния, как у Джии.
Но мне хотелось другого.
Я выбрала простое платье из тонкого шелка цвета папоротника — гладкое, без лишних украшений, с мягкими складками и чуть заниженной талией. Оно было красивым, но слишком будничным для невесты. Скорее платье для визита или поездки, чем для брака. Я знала, что Пее это не понравится.
Так и вышло.
— Это не свадебный наряд, — сказала она почти укоризненно. — Ваша матушка пришла бы в ужас.
— Мы ведь не венчаться идем, — ответила я как можно спокойнее. — Это всего лишь роспись.
— Брак никогда не бывает “всего лишь”, чаонинг, — тихо вставила Парамита.
Я подняла на нее глаза.
После всего, что она пережила, ее слова звучали тяжелее любой морали. Но спорить у меня не было сил.
— Зеленый — цвет надежды, — только и сказала я.
Пея покачала головой так выразительно, что я едва не улыбнулась.
— Вам бы впору просить у Будды благоразумия, а не надежды.
Но она не стала дальше настаивать. Помогла застегнуть платье, уложила волосы и, немного поколебавшись, все же достала из шкатулки тонкую нитку жемчуга. Без нее, по ее мнению, я выглядела бы слишком уж просто.
Отец ждал внизу.
Он тоже был уже одет в светлый костюм безукоризненного кроя, вычищенные сапоги, тугой галстук, золотые часы на цепочке. Вид у него был одновременно торжественный и раздраженный, как будто сам себя не мог до конца простить за то, что допускает столь “неправильную” свадьбу для своей дочери и при этом понимает: другого выхода не осталось.
— Ты выглядишь так, словно едешь на матч по поло, а не замуж, — буркнул он вместо приветствия.
— И тебе доброе утро, папа.
Он хмыкнул, но спорить не стал.
— Даниэля не жди, — добавил он, поправляя перчатки. — Как умчался вчера вечером по своим делам, так и не вернулся.
Тревога шевельнулась во мне мгновенно.
— Папа… мне нужно поговорить с ним.
— После свадьбы поговоришь, если он вообще сочтет нужным появиться.
Я опустила глаза.
Сказать отцу о том, что меня так мучило, я так и не решалась. О Даниэле. О его странных делах. О деньгах. О тревоге, которую я чувствовала все сильнее. О том, что, быть может, Эдвард специально сблизился с ним ради чего-то, что пока скрыто от всех нас.
Но в день собственной свадьбы начинать такой разговор значило бы лишь вызвать новый взрыв.
Мы вышли из дома.
У ступеней уже ждал автомобиль.
Солнце только поднималось, и на мгновение весь мир: сад, река, белые стены дома, темные кроны деревьев — вспыхнул золотом. Я машинально задержалась на последней ступени и обернулась.