Я же, уткнувшись лбом в борт, смотрела на горизонт и думала о доме.
Не о том доме, пустом и холодном, который я оставила. А о другом — белом, свежем, полном шагов Джии, материнских духов, смеха, пыли после дождя, запаха тростника, французской мебели и индийских тканей.
Я думала о матери. В эти дни я особенно часто о ней вспоминала.
О том, что теперь от нее не осталось даже перстня. О том, как она расчесывала мне волосы.
Иногда морской ветер приносил мне звуки ее нежного голоса.
Я думала о Джии.
Пыталась представить ее где-нибудь по другую сторону океана: у большого окна в американском доме, с письмом в руке, с рукой на животе, с Роем рядом, живым, сильным, защищающим. Но всякий раз, стоило мне попытаться удержать эту картину, она начинала дрожать и таяла, как мираж, и мне становилось страшно.
Я думала о Даниэле. Это удивляло меня саму.
При жизни отца брат был для меня скорее источником тревоги, боли и постоянного разочарования. Но теперь, когда он исчез, а дом рассыпался, мне все чаще вспоминалось не то, кем он стал, а то, кем был однажды: мальчиком, вырезавшим мне куклу из коры пальмы; подростком, который, смеясь, учил нас с Джией бросать мяч; старшим братом, в глазах которого еще не жили ни опиум, ни пустота, ни зло.
Поднимаю голову кверху и смотрю на парящего в небе альбатроса.
Что с ним стало? Жив ли он? Убит ли? Знает ли, что отец умер?
На эти вопросы отвечало только море, шелестя о борт своим огромным равнодушием.
Дни плаванья текли довольно однообразно.
Если бы не Жослин, дорога до Европы могла бы окончательно раздавить меня своей монотонностью и качкой.
Она обладала поразительным даром говорить о самых нелепых вещах с таким вдохновением, будто это новости государственной важности.
Уже на второй день плавания я узнала, что она ненавидит скучных детей, терпеть не может пересоленный суп, слишком легко влюбляется в красивые голоса и считает, что жить на свете без хороших чулок и чувства юмора решительно невозможно.
— Вы смотрите на меня так, будто я вас раздражаю, — сказала она однажды, когда мы сидели с ней на палубе под куском парусины, спасавшим нас от солнца.
— Нет, — ответила я, чуть улыбнувшись. — Я смотрю на вас так, будто не понимаю, как можно так много говорить и при этом не уставать от самой себя.
Она громко расхохоталась, испугав шагавших по палубе чаек.
— Прекрасно. Значит, вы выздоравливаете. И еще это значит, что мы с вами обязательно подружимся.
У нее были живые серо-карие глаза, тонкий нос, рот, склонный к озорной усмешке, и та легкая, смешная подвижность, которая делает женщину не красавицей, а незабываемой. При каждом удобном случае она поправляла шляпу, вытягивала складки на платье, даже если платье уже давно потеряло всякую надежду на приличный вид, и все время жаловалась, что морской воздух делает ее волосы похожими на мокрую солому.
Глава 43. Чужое имя
Наверное, я умерла. По крайней мере та темнота и тишина, что окружили меня, очень походили на могилу. А еще холод. Пронизывающий до костей, леденящий души и разум. Безжалостный холод. Он лежал на коже, на веках, в пальцах и даже в груди, будто весь мир вокруг был выложен из камня и стекла.