Улыбка его стала шире.
— Но, думаю, вам понравится, как он будет смотреться у ваших ног.
Меня затошнило.
— Ты сумасшедший.
Он подошел ближе.
Слишком близко.
Я почувствовала запах рисовой водки, пота и крови.
— Нет, принцесса, — сказал он. — Просто некоторые люди слишком долго ждали своей очереди говорить с вами и вашими господами на равных. Знаешь, откуда этот шрам, принцесса? — страшная гримаса ненависти исказила его лицо, — его мне подарил мой хозяин, когда я хотел спасти свою сестру от его грязных посягательств, я хотел собственными руками вырвать все, что болталось у него между ног. Но мне не дали этого сделать, вместо этого, меня раздели, подвесили к дереву и били четыре дня, не давая ни еды, ни капли воды. Моя маленькая сестренка, моя Лало, умерла на моих руках. И тогда я поклялся, что мне не будет покоя, пока я не выгоню последнего француза из нашей страны, я буду убивать их пока дышу, принцесса.
Глава 19. На том берегу
Память возвращалась урывками.
Сначала — вода.
Черная, тяжелая, живая, бьющая в лицо и грудь с такой силой, что казалось, она хочет не просто утянуть вниз, а разорвать нас с Эдвардом на части.
Потом чьи-то руки, крепко сжимающие меня. Или мои руки, вцепившиеся в него. Потом вспышка света над головой, короткий ужас нехватки воздуха, удар о какое-то бревно или корень, и снова вода.
А потом — тишина.
Не полная, нет. В ней был плеск, шорох тростника, редкий крик птицы, собственное сбитое дыхание. Но по сравнению с безумием реки эта тишина казалась почти загробной.
Когда я окончательно пришла в себя, мы уже были у берега.
Я не сразу поняла, как нас вообще вынесло сюда. В голове стоял гул. В глазах то темнело, то светлело. Все тело ломило так, словно меня сутки били о камни. Но под пальцами я чувствовала ткань его одежды.
Эдвард.
Он был рядом.
Я поднялась на локтях.
Мы лежали в густом тростнике, чуть ниже узкого глинистого берега, куда нас, по-видимому, выбросило течением. Мой подол зацепился за стебли и весь был перепачкан тиной. Волосы липли к лицу и шее. На запястьях саднили следы веревок, почти стертые водой, но все еще жгущие кожу.
Эдвард лежал неподвижно.
Лицо его было бледным, не обычной светлой бледностью, а той мертвенно-серой, от которой в горле моментально поднимается ледяной ком. Мокрые волосы прилипли ко лбу, ресницы казались слишком темными на фоне побелевшей кожи.
— Эдвард.
Я сперва даже не узнала собственный голос.
Попыталась подползти к нему ближе, но руки дрожали так сильно, что я чуть снова не уткнулась лицом в грязь. Собрав все силы, я на четвереньках добралась до него и прижалась ухом к его груди.
Стук был.
Тихий. Редкий. Но был.
Я закрыла глаза.
Жив.
Он жив.
Этого должно было хватить, чтобы я почувствовала облегчение. Но вместо него пришел страх, острый, почти панический.
Потому что на его боку виднелась темная рана.
Я не знала, когда именно он был ранен — в храме, в коридоре, у реки, до или после прыжка. Но кровь уже смешалась с водой, и это зрелище моментально вернуло мне остатки сознания.
Рана казалась не смертельной на вид. Но была глубокая. И все еще кровоточащая.