И это, бл*дь, самое худшее.
Хорошо, что это не навечно, скоро их снимут и мне станет легче.
Алина улетела несколько дней назад. И в первые сутки после этого внутри было странное чувство — смесь пустоты и облегчения. Я тогда даже подумал: всё, начнёт отпускать. Переболею. Выдохну.
Только вот… ни черта не началось.
Баннер с её лицом сняли. Тот самый, мимо которого я раньше не мог спокойно пройти — либо зависал, либо злился, либо срывался и рвал взглядом её идеальную, чужую улыбку. Теперь его нет. Пустой щит. Грязный, облезлый. И вроде бы должно стать легче.
Я отписался от всех групп. Удалил всё, где мог случайно наткнуться на неё.
Окна в ее спальне больше не загораются. И от этого… ещё хуже.
Пустота не лечит. Она только громче делает мысли. Они начинают звучать внутри, как эхо.
Я пытался занять себя. Реально пытался.
Я даже записался в секцию. Думаю — выбью всё это из головы. Физуха, парни, жёстко, без лишних разговоров. Там не до чувств, не до соплей.
Только не работает.
Они меня мутузят — нормально так, с душой. Я тоже в ответ. Руки ноют, тело ломит, дыхание сбивается. Вроде бы должно очищать. Выжигать всё лишнее. А у меня в голове — она. Даже там.
Лежу потом на мате, смотрю в потолок, и вместо того чтобы думать о боли — думаю, как она морщилась, когда смеялась. Как губы кусала. Как смотрела, когда обижалась. Бред.
Я выхожу из зала — и меня снова накрывает.
Дома не лучше. Улица — тоже. Всё давит. Всё раздражает. Люди, разговоры, звуки — как будто слишком громкие, лишние. Я шатаюсь, как без цели. Не знаю, куда себя деть.
Свобода, о которой я думал… не радует. Она пустая.
И в какой-то момент я просто понимаю — так больше нельзя. Это не проходит. Это не “само рассосётся”. Это как болезнь, которая только глубже уходит. Душит меня здесь все.
А значит… лечить надо по-другому.
Вечером захожу на кухню. Мама там, как всегда. Смотрит на меня — внимательно. Уже привыкла к моему виду: потрёпанный, злой, уставший.
Я стою пару секунд. Потом просто говорю:
— Мам, я в армию хочу пойти.
Она замирает. Ложка в руке зависает.
— Что?..
А я уже не отступаю.
— Хочу уйти. Серьёзно.
Я сам на себя со стороны смотрю — как будто чужой. Но внутри понимаю: да. Это оно. Надо вырвать себя отсюда. Из этого города, из этих улиц, из каждого угла, где она есть.
Эта мысль пришла ко мне как решение. Там — дисциплина. Там режим. Там не будет времени лежать и гнить в мыслях. Там будут выжимать так, что к вечеру останется только одно желание — упасть и вырубиться. Без молоденькой модели. И забуду ее.
Я уже сходил в военкомат. Подал заявление. С учебой решил — как-нибудь разрулю. Сейчас это вообще не важно. Важно другое. Сбежать. Потому что здесь я не живу. Я застрял.
И если остаться — я так и буду крутиться по кругу. Между злостью, тоской и желанием вернуть то, что уже сломано. А там… может, получится забыть. Или хотя бы перестать так болеть.
Перрон шумит. Гул голосов, объявления, скрип вагонов — всё смешивается в один сплошной фон. Люди двигаются, обнимаются, смеются, кто-то плачет. Жизнь кипит.
