Тишина. Секунда. Две. И зал взрывается. Аплодисменты бьют волной.
Я выпрямляюсь, тяжело дыша. Музыка стихает, а у меня в ушах всё ещё грохочет.
Аплодисменты катятся волной, кто-то свистит, кто-то кричит наши имена. Кирилл держит мою руку поднятой, я улыбаюсь — почти автоматически. Дыхание рвётся, грудь поднимается слишком быстро, сердце стучит так, будто я не танцевала, а бежала.
— Ты сделала это, — говорит Кирилл, наклоняясь ближе.
Его голос ровный, довольный. Он сияет — спокойно, без истерики. Уверенный в результате ещё до объявления. Я киваю, но почти не слышу его.
Взгляд всё равно ищет только одного человека.
Макс не хлопает. Он просто смотрит. В его лице нет восторга. Нет улыбки. Челюсть сжата, плечи напряжены. Ладонь перебинтована — я замечаю это только сейчас. Он пришёл. И смотрел.
Внутри поднимается странная смесь — облегчение и упрямство.
Я выдерживаю его взгляд. Не отвожу. Пусть видит. Пусть понимает, что я не просто «соседская девчонка». Не просто та, что краснеет, когда он подходит. Я только что стояла под светом, и весь зал смотрел на меня.
Но почему-то важно только одно — что смотрел он.
И я не понимаю, что в этом взгляде сильнее — злость или что-то гораздо опаснее. В его глазах — не аплодисменты. А огонь.
глава 14
Макс
Музыка стихает, но у меня в голове всё ещё грохочет.
Я стою у стены и понимаю — я реально не моргал. Ни разу.
Когда их объявили, я был спокоен. Ну выйдут. Ну станцуют. Посмотрю и поеду.
А потом она вышла. И что-то внутри сместилось.
На сцене — не девчонка со двора. Не та, что вчера краснела под гирляндами. Не та, что бегала за мной хвостом.
Она — собранная. Точная. Холодная.
Платье подчерчивает талию. Ткань двигается вместе с ней. Волосы собранны — шея открыта. Я невольно сглатываю.
Когда Кирилл положил ладонь ей на талию, я привычно сжал зубы. Мужская реакция. Территория. Глупость. Но дальше…
Дальше я перестал видеть его. Я начал видеть её.
Как она двигается. Как владеет собой. Как знает своё тело. Не стесняется его. Не прячется.
Поворот — резкий, уверенный. Спина прямая. Бёдра работают в ритме, и это уже не случайность. Это контроль.
И вот тут меня накрывает. Не мыслью. Телом. Жар поднимается резко. В груди тяжелеет. Пульс бьёт в висках. Ладони становятся влажными. Я чувствую, как напрягается всё — спина, плечи, челюсть.
Это уже не просто «смотрю». Это реакция. Инстинкт. У меня пересыхает во рту.
Она поворачивается к залу — и я вдруг слишком отчётливо понимаю, что в зале сидят мужики. Это происходит мгновенно — будто кто-то включил прожектор не на сцену, а мне в голову. Много. Десятки. Моего возраста. Старше. Какие-то лощенные типы в пиджаках. Спотртсемы. Обычные хмыри. И все смотрят. Не как на участницу. Как на женщину. Слюни пускают.
Я вижу их лица. Вижу, как кто-то облизывает губы. Как кто-то не отрывает взгляд от её ног. От линии талии.
Меня прошивает злость. Резкая. Почти животная. Хочется выйти и развернуть их головы в другую сторону. Какого чёрта они вообще так смотрят.
Но потом мысль добивает сильнее: Я смотрю так же.
