Так что пора бы настраиваться на очередную конфронтацию с Денисом. И всё, на что я надеюсь сейчас — что у него хватило такта не отчитывать меня при поварах. На большее и не рассчитываю.
К счастью, надежды всё-таки сбываются. По крайней мере, за напряжённые секунды моего ожидания ничего такого не происходит. Перекинувшись ещё несколькими словами с главной на кухне, Денис смотрит на меня. И не просто смотрит… И взглядом, и движением головы предлагает выйти с ним.
Что ж, не стоит испытывать судьбу или его терпение.
Молча идём почти до моей комнаты. Останавливаемся в коридоре рядом. Оглядываюсь по сторонам и замечаю, что никого из горничных и ещё какой прислуги в зоне видимости нет.
С одной стороны, это утешает: свидетелем предстоящей сцены никто не станет. С другой, значит, вот-вот она случится. И я снова один на один с Денисом.
Лихорадочно подбираю всевозможные оправдания, которые могут устроить его и не давать повода отыгрываться на папе; как вдруг замечаю, что в глазах развернувшегося ко мне Дениса нет строгости. Ни тени злости, негодования, даже раздражения или презрительной снисходительности. Но нет и ледяного равнодушия. Скорее, странная неловкость.
И это пугает. Намного сильнее, чем любая другая возможная эмоция. Выбивает почву из-под ног. Мрачное предчувствие окутывает всё настойчивее…
Сердце пропускает удар, прежде чем лихорадочно забиться где-то у меня в висках. Я ведь вижу, что Денис хочет что-то сказать и, наверное, впервые в жизни подбирает слова. Всё словно замедляется, плывёт перед глазами.
Я отчётливо понимаю, что случилось что-то серьёзное. И страшное. Ещё до того, как слышу почти мягкий сейчас голос Дениса:
— У твоего отца сердечный приступ. Всё очень серьёзно.
Исаев говорит что-то ещё, но у меня слишком головокружительно переворачивается мир снова и снова, чтобы я была способна разобрать. Не вслушиваясь в объяснения, бегу в комнату папы. При этом не обращаю внимания ни пошёл ли Денис следом, ни появляется ли кто ещё в зоне видимости. Лишь мельком замечаю, что у отца в комнате много врачей. И главный из них совсем молодой, по виду ровесник Исаева.
Папа лежит в кровати в полусознательном состоянии. Он едва бормочет что-то, но явно считал необходимым донести свои мысли до собравшихся в комнате. Настойчиво пытается связно их сформулировать, словно от этого зависит всё.
Его толком не успокаивают: врачи заняты другим. Я какое-то время пытаюсь прислушаться и разобрать слова из звуков, но получается так себе.
Сижу на краешке его кровати и пытаюсь осознать реальность. В голове не укладывается, что такое действительно могло случиться. И ведь только сегодня думала, как, наверное, тяжело папе переживать весь этот кризис, случившийся с нами.. Держать в уме детали, которыми не хотел делиться со мной…
А ведь я так привыкла, что он всегда рядом. Даже как будто не верила, что вообще могло быть иначе. Воспринимала его чуть ли не неуязвимым. Папа не привык на что-либо жаловаться, а потому в полной мере я никогда не ощущала, что он переживает. И уж тем более мне и в голову не приходило, что у папы могут быть проблемы со здоровьем.