— Скорую вызывали? — басит «медведь», профессиональным, цепким взглядом сканируя прихожую.
Картина Репина «Приплыли»: рассыпанный по полу пепел, растоптанная мука на пороге, битый фарфор, я — бледная как смерть, с всклокоченными волосами, и Лидия Ивановна, судорожно прижимающая к груди мой зонтик.
Я молча отступаю в сторону и делаю приглашающий жест рукой.
— Забирайте. Пациентка агрессивна, бросается ритуальным мусором, наводит порчу в антисанитарных условиях.
Лидия Ивановна тут же пытается сдать назад.
Она включает режим «нормальной советской женщины». Расправляет плечи, поправляет съехавший пуховый платок и пытается улыбнуться, но получается оскал гиены.
— Мальчики! — елейно пищит она. — Вы не слушайте эту наркоманку! У нее ломка! Белая горячка! Я просто зашла проведать невестку, а она на меня с кулаками…
Но тут ее взгляд падает на рацию, висящую на поясе у «столба». В глазах свекрови снова вспыхивает абсолютно безумный, фанатичный огонек.
— Агенты Сатаны! — вдруг дурниной орет она, бросая зонт и кидаясь на санитаров. — Демоны в халатах! Не отдам сыночку! Ироды!
Дальше происходит магия. Санитары работают с грацией солистов Большого театра. Никакой грубости, никаких криков.
Раз-два, неуловимое движение крепких рук, и вот уже Лидия Ивановна, надежно и нежно сжата в их объятиях, и лишена возможности махать конечностями.
— Конечно, мамочка, демоны, кто ж еще, — ласково, как ребенку, гудит высокий, разворачивая ее к выходу. — Поехали, покатаемся с мигалкой. У нас там в пятой палате как раз Николай Чудотворец скучает, ждет вас не дождется.
— Пустите! Венцом безбрачия придавлю! Прокляну! — эхом разносится по лестничной клетке ее затихающий вопль.
Они уводят ее.
Я стою в дверях, глядя им вслед. Слушаю, как хлопает дверь подъезда.
И внезапно вся эта ярость, весь этот адреналиновый кураж лопается внутри меня, как мыльный пузырь. Оставляя после себя звенящую пустоту и такую усталость, что ноги подкашиваются.
Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней лбом. Закрываю глаза, вдыхаю запах пыли и пепла.
Все. Конец.
Я сползаю по двери на пол, прямо в рассыпанную золу. Обхватываю колени руками.
Мне хочется плакать, но слез нет. Есть только истерическое желание лечь прямо здесь, среди осколков, и уснуть.
Спокойствие длится ровно сорок секунд.
В дверь снова стучат.
Со стоном откидываю голову назад.
Наверное, санитары забыли попросить меня расписаться в карте вызова. Или оставили какой-нибудь протокол.
Я с трудом заставляю себя подняться. Колени дрожат. Рывком поворачиваю замок и распахиваю дверь настежь.
— Слушайте, я подпишу любые бумаги, только дайте мне…
Слова застревают в горле. Сердце делает сальто-мортале и с размаху бьется о ребра. Сон снимает как рукой.
На пороге стоят не санитары.
На пороге моей квартиры, среди рассыпанной муки и переломанных веточек, стоит Руслан Тимурович.
В своем безупречном костюме. Но без пиджака и галстука.
Ворот расстегнут, рукава рубашки закатаны до локтей.
Он выглядит уставшим, но его серые глаза сияют в полумраке подъезда.
Руслан опускает взгляд. Долго, задумчиво смотрит на белый ведьмин круг под своими ботинками. На нарисованный углем крест на моей двери. Потом переводит взгляд на меня.