Слава хватается за пылающую щеку. Его лицо идет некрасивыми красными пятнами.
Он растерян, унижен тем, что его поймали на вранье обе женщины сразу, но вместо того, чтобы попытаться как-то сгладить ситуацию, он снова срывается на мне.
Словно это я виновата в том, что он не умеет держать свои штаны застегнутыми.
— Да пошла ты, Марина! — орет он, брызгая слюной и окончательно теряя человеческий облик. — Ты только про свою долбаную работу и думаешь! Карьеристка недоделанная! Пустоцвет! Кому твои отчеты нужны, если ты как баба — полный ноль?! Ты же теперь вообще останешься одна! Сдохнешь в одиночестве со своими кастрюлями и графиками! Да на тебя больше ни один мужик в здравом уме не посмотрит!
Я стою посреди комнаты, глядя на этого жалкого, красного от злости человека, с которым прожила столько лет и ради которого старалась быть идеальной женой.
Сердце колотится в горле, на глазах выступают слезы обиды, но сквозь эту пронзительную, удушающую боль пробивается осознание того, что этот возмутительный фарс — это не просто предательство.
Это точка.
И, возможно, первый день в моей новой жизни, в которой мне никогда не придется гладить чужие брюки.
Глава 2. Марина
Брюнетка, извиваясь, как прижатая дверью гадюка, первой нарушает эту паузу.
Она судорожно выхватывает из-под Славы край одеяла, оставляя его сидеть на матрасе без ничего.
— Кретин! — шипит она ему в лицо, натягивая кружевное белье, и ее голос вибрирует от ярости. — «Мы спим в разных спальнях», да?! «Она меня не понимает», да?! Да пошел ты к черту, неудачник!
Она застегивает юбку, хватает сумочку и, даже не взглянув на меня, вылетает из квартиры.
Слава остается один на один со мной.
И со своей голой, съежившейся от страха гордостью. Он пытается натянуть на себя какую-то снисходительную ухмылку, но видно, что ему не весело.
— Марин, ну ты чего завелась? — бормочет он, не сдвигаясь с места. — Ну оступился, с кем не бывает?
— Пошел вон отсюда!
— Мы же взрослые люди, давай без истерик. Я никуда не пойду, это и мой дом тоже!
Я молчу. Воздух в легких превращается в воспламеняющуюся смесь.
Я разворачиваюсь, иду на кухню и достаю из нижнего ящика рулон черных мусорных мешков на сто двадцать литров.
Возвращаюсь в спальню.
Слава все еще сидит на кровати, скрестив руки на груди, пытаясь изображать хозяина положения.
С треском отрываю первый пакет. В него летят те самые выглаженные рубашки. Прямо вместе с вешалками.
— Эй! Ты что творишь, ненормальная?! — вопит он, вскакивая.
Второй мешок поглощает его коллекцию галстуков, бритвенные принадлежности и дорогие духи, купленные на мою премию.
— Это моя квартира, Слава, — чеканю я, методично сбрасывая в третий мешок его хваленый ноутбук и приставку. — Досталась мне от бабушки. Ипотеку за ремонт плачу я. Твоего здесь — только рога, которые ты мне наставил. И те забирай, они в пакет не влезают!
Он пытается сопротивляться.
Хватает меня за руки, цепляется за дверной косяк, как кот, которого несут к ветеринару на кастрацию.
Но во мне сейчас столько адреналина, что я могла бы сдвинуть с места БелАЗ. Я выталкиваю его в коридор, швыряю ему в лицо штаны и ботинки.