— Ах ты ж… — Антонина Петровна задыхается от возмущения, и ее двойной подбородок начинает трястись. — Ах ты ж дрянь! Я там плаваю, у меня с обоев течет, а она тут… она тут с хахалем кувыркается!
Соседка вдруг издает боевой клич не иначе, как индейцев. Замахивается своей пухлой рукой с зажатой в ней мокрой тряпкой и бросается прямо на меня, явно намереваясь вцепиться мне в волосы.
Я даже не успеваю испугаться.
Руслан реагирует с грацией и скоростью дикого кота.
Он делает плавный шаг наперерез, и технично, как профессиональный телохранитель, перехватывает запястье Антонины Петровны в воздухе. Слегка выворачивает его — не больно, но так, что соседка мгновенно замирает, пискнув от неожиданности.
— Руками, — произносит он тихо, но в этой тишине столько угрозы, что Михалыч с вантузом делает шаг назад. — Трогать эту женщину. Нельзя. Вы меня поняли?
Антонина Петровна хлопает глазами, но сдаваться так просто не в ее правилах.
Она выдергивает руку и, поняв, что физически до меня не добраться, включает свою главную артиллерию — рот.
— Да что ж это делается, люди добрые! — начинает она голосить на весь подъезд, прижимая руки к необъятной груди. — Проститутка! Самая настоящая шалава! Как только муж из дома вышел, она мужика привела! Да еще и краны открыла, чтоб шум заглушить, тварь похотливая!
Я стою в луже и чувствую, как остатки моего здравомыслия машут мне ручкой и уходят в закат.
— Бедный Славик! — причитает Антонина, раскачиваясь из стороны в сторону. — Золотой же мужик! Тихий, работящий, всегда поздоровается, сумку донести поможет! На ком женился, бедолага?! На мегере! На шалаве, которая ему рога наставляет, пока он…
И тут меня прорывает.
Моя внутренняя стерва, которую я полчаса назад оплакивала, воскресает, выбивает дверь с ноги и берет управление на себя.
Я делаю шаг вперед, отстраняя Руслана, и смотрю на соседку таким взглядом, что ее причитания обрываются на полуслове.
— Знаете что, Антонина Петровна? — мой голос звенит, как натянутая струна. Я упираю руки в бока, плевать, что халат снова распахивается, открывая ключицы. — Раз уж Славик такой золотой, тихий и работящий… Забирайте его себе!
Соседка давится воздухом.
— Ч-чего?
— Того! — рявкаю я, чувствуя, как внутри закипает истерический кураж. — Я с ним развожусь! Эта тихонькая, святая инфузория вчера кувыркалась в моей постели с другой бабой, а сегодня попыталась подвести меня под уголовную статью! Так что он абсолютно свободен! Выходите за него замуж, Антонина Петровна!
Михалыч за спиной соседки издает звук, похожий на сдавленное хрюканье, и торопливо прикрывает рот ладонью.
— Ты… ты что несешь, охальница?! Мне шестьдесят восемь лет! — взвизгивает Антонина, покрываясь красными пятнами.
— Любви все возрасты покорны! — парирую я, надвигаясь на нее. — Будете ему вместо меня брюки гладить! И обед варить! И свекровь сумасшедшую, Лидию Ивановну, в придачу получите, она как раз из Кащенко выйдет, вам скучно не будет! А насчет вашего потопа…
Я не успеваю договорить.
Руслан, который все это время молча наблюдал за моим бенефисом, кладет свою тяжелую, горячую ладонь мне на талию. От этого простого, собственнического жеста по моему позвоночнику пробегает дрожь.