Я делаю шаг в кабинет. Закрываю за собой дверь. Прислоняюсь к ней спиной, потому что ноги отказываются меня держать.
— У меня две полоски, Руслан Тимурович, — выдыхаю я в звенящую тишину кабинета. — И одна огромная проблема.
Руслан хмурится. В его стальных серых глазах — абсолютное, тотальное непонимание. Его мозг, заточенный на графики и акции, не может переварить эту фразу.
— Какие две полоски? — он непонимающе моргает. — В коде доступа? В графике поставок? Кто-то снова взломал сервер?! А проблема в чем? Подрядчики сорвали сроки?
Я истерически фыркаю, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.
— В тесте на беременность, Руслан. У меня две полоски в чертовом тесте на беременность. Я беременна. Ик.
Последний звук вырывается предательским, нервным иком.
Время в кабинете останавливается. Я вижу, как у генерального директора «Вертикали» в голове происходит загрузка системы. Секунда. Две. Три.
А затем его глаза расширяются.
— Беременна… — шепчет он, и его голос ломается. — Ты… от меня…
И тут происходит то, чего я никак не ожидала. Руслан вскакивает с кресла. Его лицо озаряется ослепительной вспышкой абсолютного счастья, что меня просто сносит этой волной.
Он обходит стол неверным, пьяным шагом.
— Моя… Ты беременна… Господи, Марина!
Он смеется. Этот жесткий, циничный мужик вдруг начинает смеяться — громко, хрипло, запрокидывая голову! Он делает бросок ко мне, готовый сгрести меня в охапку, поднять в воздух, закружить по этому стерильному кабинету.
Но он натыкается на мой взгляд. На мое сжатое, мрачное, бледное лицо, по которому текут слезы отчаяния.
Его руки замирают в миллиметре от моих плеч. Улыбка медленно сползает с его губ. Радость в глазах мгновенно сменяется тревогой.
— Марина? — он хрипит, боясь прикоснуться ко мне. — Что с тобой? Почему ты плачешь? Врач что-то сказал? Угроза? Патология?! Что за проблема, отвечай немедленно! Я сейчас же подниму лучших врачей…
— Врачи тут ни при чем, — перебиваю я, глотая злые слезы. Я отступаю на полшага, обхватывая себя руками за плечи. — Проблема в тебе, Руслан.
Он непонимающе застывает.
— Во мне?
— Да! — срываюсь я, и мой голос звенит от накопившейся боли и горечи. — Потому что ты не хочешь жениться! Ты боишься брака как огня! Ты закоренелый холостяк, для которого свобода важнее всего на свете! А я… — я всхлипываю, срываясь на отчаянный шепот, — я не буду рожать тебе бастарда. Я не буду жить в твоем доме на птичьих правах, в статусе удобной, купленной содержанки с ребенком. Я так решила. И я не отступлю. Вот это — моя проблема!
Проговариваю это, ожидая, что он сейчас начнет оправдываться. Что начнет предлагать деньги на имя ребенка — все, что угодно, лишь бы не идти в ЗАГС.
Но Руслан молчит.
А потом он делает глубокий вдох. Проводит рукой по волосам.
— Какой же я идиот, — произносит он. — Какой же я феноменальный, конченый, слепой идиот.
Он делает шаг ко мне. Я инстинктивно вжимаюсь в дверь.
— Ты думаешь, моя свобода стоит хоть чего-то без тебя? — рычит он, и его голос вибрирует от такой страсти, что дрожат стекла. — Я этот месяц чуть не подох от тоски в своем пустом доме! Я смотрел на тебя на совещаниях и хотел разбить себе голову о стену за то, что отпустил тебя! Я торговался сам с собой, как жалкий трус!