— Подарок? — Ленка мгновенно преобразилась. Только что стояла воительница — а теперь обычная девчонка с горящими глазами. — Мне?! Давай!
Тут же протянула руку.
— Дома. Пошли.
Двинулись в сторону дома. Через минуту она буднично всунула мне свой тяжёлый портфель.
Я посмотрел на неё.
Она пожала плечами с видом полной невинности.
— Ну а что? Я же девочка.
В квартире Ленка чувствовала себя как рыба в воде.
По-хозяйски скинула модельные сапоги у порога — не спросив, просто скинула, как будто так и надо, — влезла в мои тапочки, где-то 36-й в мои 44, и устроилась за столом с видом человека, который пришёл не первый раз . Огляделась. Молча оценила стопку учебников, гирю в углу, карту мира на стене с карандашными пометками. Ничего не сказала — но я видел, что всё зафиксировала.
Когда я выложил перед ней японские фломастеры, она затаила дыхание.
Двадцать четыре цвета. Прозрачный пенал. Гора Фудзи на вставке.
Но настоящий шок случился, когда я взял лист бумаги и за пару минут набросал несколько голов в стиле манга. Большие глаза, чёткие линии, минимум штрихов — и лицо живое.
Ленка смотрела молча. Потом перевела взгляд на меня. Потом снова на листок.
— Откуда ты это умеешь?
— Долгая история.
— Ты всегда так говоришь.
Я пожал плечами.
В «той» жизни я увлекся рисованием поздно — когда уже незачем было торопиться. Сначала это была просто борьба с надвигающимся отуплением и попытка убить лишнее время. Потом затянуло. Освоил графические редакторы, научился делать наброски, которые скармливал нейросетям для генерации кадров.
Мы с внучкой Анечкой каждое воскресенье делали свои мультфильмы. Про принцесс и единорогов, про космических рыцарей, про девочку, которая умела разговаривать с морем. Я отвечал за визуальный ряд и логику, она — за сценарии. Ей было семь лет, и её сценарии были жуткой отсебятиной. Я никогда не правил.
Потом она выросла. Стала программистом. Специализация — 4D-визуализация, рекламные технологии: сложный код, математические модели, рендеринг в реальном времени, о котором в 85-м году не мечтали даже в закрытых НИИ. Её картинки жили в пространстве, реагировали на движение, дышали.
Иногда я думал: может, всё началось с тех воскресений. С принцесс на экране. С деда, который рисовал плохо, но с удовольствием.
Я встряхнул головой. Сейчас — не то время для этих мыслей.
— Смотри, — я протянул Ленке один из фломастеров. — Вот база. Глаза строятся так: сначала окружность, потом радужка — большая, почти до верхнего века. Блик — маленький, в правом верхнем углу. Реснички сверху — жирные, снизу — лёгкие. Попробуй.
Она взяла фломастер осторожно, как что-то хрупкое. Наклонилась над листом.
Первая попытка вышла кривовато — один глаз больше другого, блик не там. Она поморщилась.
— Ещё раз, — сказал я. — Не торопись. Рука должна идти уверенно, даже если линия не та. Неуверенная линия всегда хуже неточной.
Она попробовала ещё раз. Лучше.
Ещё — совсем хорошо.
— О, — выдохнула она тихо. Сама себе, не мне.
— Я же видел, что ты в тетрадках постоянно что-то черкаешь, — сказал я. — Вот тебе инструмент. А дальше — карты в руки. Платья, украшения, скафандры, хоть крылья. Что хочешь.