Бах. Кулаком в нос ещё раз.
Он задыхался. Сворачивался возле моих ног. Кровь смешивалась со слюной и текла по щеке в воротник.
Я остановился.
Не потому что пожалел. Потому что — хватит. Дальше начиналось то, чего мне не нужно было ни сейчас, ни потом.
Сел на нём, тяжело дыша. Рука горела. Костяшки сбиты. В голове било кровью.
— Слышь, — сказал я ему тихо. — Ты сам подошёл. Я мимо шёл.
Он только хрипел.
— У меня тренировка. Я сейчас встану и пойду. Ты лежи. Тебе лежать сейчас удобно. Понял?
Он что-то сипло выдавил. Что — я не разобрал.
— Если узнаю, что ты обо мне где-то говоришь — найду. Не я. Найдут. Понял?
Он закрыл глаза. Кивнул — еле-еле, носом дёрнул.
Я встал.
Двое, которых обрабатывали братья, давно сверкали пятками в темноте. Лом ещё лежал, дышал тяжёло, на животе. Жив. Будет жить. Рёбра, может, треснули — но это его проблема.
Мы постояли втроём.
Я тяжело дышал. Серёга рядом сплюнул кровью — судя по всему, кто-то из тех двоих успел ему заехать по губе. Младший вытирал ладонь о штаны.
Никто ничего не говорил.
Я подошёл, поднял аляску из снега, отряхнул. Накинул. Молнию закрывал, и руки заметно тряслись — не от страха, поздно для страха. От ушедшего адреналина. Это у меня всегда так: во время — холод, после — трясёт.
— Куртку отряхни, — сказал я Серёге. — Сзади весь в снегу.
Он повернулся, я ему отряхнул спину.
Мы пошли. Молча. По снегу скрипели три пары ботинок.
Прошли площадь перед ДК.
— Игорёк, — сказал старший, не глядя на меня.
— А.
— А пирожки… они с чем были?
Я остановился. Посмотрел на него. На младшего. У них обоих лица были голодные, спокойные и какие-то очень взрослые — как будто им не пятнадцать и семнадцать, а сорок.
Я открыл сумку. Достал свёрток. Развернул газету. Пирожки, побитые в драке, лежали аккуратной кучкой — бабушка вечно перекладывала их так, чтобы не помялись, и они не помялись даже сейчас.
— С картошкой и мясом, Серёг. С картошкой и мясом.
Старший взял один, передал младшему. Взял второй себе. Они начали есть медленно, как едят люди, которые умеют растягивать вкус.
Я тоже взял один. Жевал и думал, что на тренировку я опоздал капитально и Иваныч меня сейчас порвёт. И что Цой меня запомнит — это плохо. И что Лом, когда очухается, тоже запомнит — это ещё хуже, потому что Лом тупой и злопамятный.
И что у меня костяшки правой будут болеть всю неделю. И завтра в школе придётся объяснять, почему рука распухла.
И что Серёга идёт рядом и жуёт пирожок с тем выражением, с каким люди молятся.
Мы зашли в теплый вестибюль .
— Побежали, — сказал я. — Опаздываем.
Они кивнули. Доели на ходу.
Иваныч, конечно, нас порвёт всех троих.
Но это потом.
Глава 24 Допрыгался
После тренировки, которая оказалась просто изнурительной, я сидел на скамье и пытался восстановить дыхание. Иваныч сегодня не жалел никого, ворчал, что я подвыдохся, что техника стала рваной. И это было фактом — мой образ жизни забирал слишком много сил.
Братья Абросимовы сидели рядом. Несмотря на синяки по всему телу, они выглядели бодрыми и какими-то свежими, в отличие от меня. Младший, Костя, косился с надеждой на мою сумку. Я всё понял и со вздохом достал из «заначки» последние два пирожка.