— Дела? — я произнёс это слово с той интонацией, которую вырабатываешь за десятилетия советов чужим детям, разводов в соседних семьях и всего прочего, от чего у человека появляется иммунитет к чужим драмам. — Лен, я не люблю массовку в чужих спектаклях. Если ты хотела, чтобы я поработал декорацией для твоей личной драмы — могла просто попросить. Я бы оценил честность.
Армен закипал. Кулаки сжались. Он ждал другой реакции — испуга, петушиного наскока, хоть чего-нибудь, с чем можно работать. А получил вежливое равнодушие, которое сбивает с толку лучше любой агрессии.
— Ты как с ней разговариваешь, э?! За слова отвечай!
— Армен, замолчи! — выкрикнула Ленка.
И всё. Её напускная уверенность осыпалась, как старая штукатурка с потолка. Она закрыла лицо руками, и из-под ладоней донеслось то, что я уже знал — просто ждал, когда прозвучит вслух:
— Прости… Игорь, прости меня. Я думала… я хотела, чтобы он увидел. Чтобы приревновал. Я думала, так будет проще его вернуть.
Тишина.
Ветер гнал позёмку вдоль забора. Армен смотрел на Ленку с выражением человека, которого только что ударили учебником по голове. Я смотрел на неё и чувствовал только холодное, почти клиническое разочарование.
Пятнадцать лет, подумал я. Ей пятнадцать лет. В пятнадцать это кажется верхом женского коварства и романтики. В семьдесят шесть это называется «элементарная манипуляция, курс первый».
Обижаться было не на что. Злиться — тоже. Просто скучно.
— Значит, консультация по математике была авансом за роль в массовке, — сказал я. Не вопрос — констатация.
— Нет! Игорь, это не так, я правда хотела помочь, просто…
— Лен. — Я поднял руку, останавливая поток объяснений. — Я не обижаюсь. Правда. Ты молодая, это всё понятно. Но у меня дел по горло, и я не записывался в реквизит к чужому примирению. Разбирайтесь сами.
Я поправил воротник и пошёл.
За спиной она что-то говорила — сначала мне, потом Армену. Армен отвечал. Голоса таяли в морозном воздухе.
Не потому что она плохая, сказал я сам себе, шагая сквозь ветер. Просто не сейчас. Просто не это.
Но пока я это говорил — умный, взрослый, с опытом десятилетий за спиной — где-то внутри, в самом тёмном углу, второй я уже сжался. Тот, другой. Пятнадцатилетний. Который ничего не знает про биржи, про Израиль, про то, как рушатся империи. Который знает только одно — что его снова использовали. Снова не заметили. Снова он был нужен не сам по себе, а как инструмент в чужой истории.
Я же говорил, прошептал он где-то внутри. Я же говорил. Так всегда было. Так всегда будет. Я никому не нужен. Просто так — не нужен.
Я остановился на секунду.
Ветер бил в лицо. Позёмка мела по асфальту.
Мне стало искренне жаль его. Этого мальчика, который жил в моём теле и ничего не просил — только чтобы один раз всё вышло по-настоящему. Не как декорация. Не как повод для ревности. Просто — по-настоящему.
Послушай, сказал я ему тихо, почти как говорят ребёнку, которого разбудили среди ночи от плохого сна. Так было. Но так больше не будет. Я обещаю. Успокойся.
Он помолчал. Потом — нехотя, недоверчиво — затих.