— Исповедоваться решил, Пахомов? — он усмехнулся, но в глазах мелькнул интерес. — Зал — не церковь. Боишься — иди на шахматы, там по голове не бьют. Тебе шестнадцать скоро, а ты мне сопли жуёшь.
Вот видишь, — заканючил малолетка внутри. — Я же говорил. Уходи. Ну его.
Знакомое чувство. Отступить сейчас, попробовать «позже», когда будешь готов. Только это «позже» никогда не наступало.
Нет, — ответил я. — Сиди тихо.
— Именно потому, что шестнадцать, я здесь, — я выдержал взгляд коршуна. — Вы же сами говорили: бокс мужика лепит. А из меня что вылепилось? Трус с ростом гренадера? Я хочу этот страх выжечь. Не ради медалей. Ради того, чтобы в зеркало смотреть не противно было.
— Красиво поёшь, — старик сузил глаза, меряя меня взглядом как дефектную деталь. — Группа шестнадцатилеток тебя на запчасти разберёт. Ты для них — мешок ростовой, не более. А к четырнадцатилетним я тебя не пущу — ты им одним джебом шеи переломаешь, если случайно попадёшь. Куда мне тебя девать? В кладовку к мячам?
— Куда угодно, — отрезал я. — Дайте угол и скакалку. Я буду пахать в два раза больше остальных. Просто дайте шанс перешагнуть через тот мой побег.
Дмитрий Игоревич молчал долго. В зале гулко ухнул тяжёлый мешок. Кто-то выдохнул на резком ударе: «Ху!». Малолетка внутри притих — почувствовал, что этот момент важнее всего остального за сегодня.
— Страх выжечь, говоришь? — тренер шагнул вплотную. От него исходила сухая, жилистая сила — без демонстрации. — Знаешь, Пахомов, в боксе не тот смелый, кто не боится. Таких дураков быстро выносят. Смелый тот, кто со страхом под мышкой на ринг лезет.
Он ткнул сухим пальцем мне в грудь — прямо в область сердца.
— Значит так. Месяц ОФП в углу. К снарядам не подпускаю. Будешь прыгать, пока ноги не отвалятся, и падать в упоре лёжа, пока пол не пропотеет. Сбежишь или опоздаешь хоть раз — обратной дороги не будет. Понял, «гренадер»?
— Понял.
— Форма есть? — он глянул на мои кеды. — Завтра в шесть. В зале ты — никто.
Я кивнул, развернулся и пошёл к выходу.
Злость на Ленку, на Армена, на весь этот бесконечный февральский день — немного затихла. Сейчас меня снова ткнули мордой в реальность. Занимайся я тогда, в шестом классе, не брось — сейчас был бы уже на уровне. А теперь второй раз в первый класс. Унизительно? Да. Но честная сделка. Куда честнее, чем квадратные корни и дешёвые драмы у подъезда. Здесь всё зависело только от меня.
— Ну и зачем это было нужно? — буркнул малолетка. Уже тише. Уже без прежней колючей уверенности.
— Затем, — ответил я, — что через пять лет начнётся такое, что страх перед рингом покажется детским садом. И я хочу, чтобы ты был готов. Чтобы мы оба были готовы.
Он помолчал. Переварил это «мы».
— Ладно, — сказал он наконец. — Но скакалка — это тяжело. У нас же ноги как спички.
— Да, — согласился я, толкая выходную дверь. — Завтра будет больно.
В полумраке фойе стояли они. Армен и Ленка. Обнимались — так просто, так естественно, будто и не было той безобразной сцены у подъезда. Будто я вообще не существовал в этом уравнении.