— Ну всё, всё, Лиль… — голос предательски смягчился. — Хватит сырость разводить. Погорячились.
— Приезжай… пожалуйста… мне так плохо… мама ушла в гости, я одна…
Я посмотрел на часы в коридоре. Счётчик в голове щёлкнул: час туда на автобусе, час там — вытирать сопли и обещать вечную любовь, час обратно по морозу. Минус три часа сна.
И всё это потому, что я связался с малолеткой. Боливар, может, двоих и не вытянет, но сейчас этот Боливар покорно поплёлся седлаться.
— Жди. Скоро буду.
Я положил трубку и посмотрел на брата.
— Куда ты опять?
— Спасать мир от наводнения. Скажешь родителям — в двенадцать буду. Наверное.
Матерясь про себя, я застёгивал ботинки. Спина отозвалась острой болью. Перед глазами стоял выпуклый четырёхугольник, в реальности ждала заплаканная девчонка. Я вышел в холодный подъезд, пахнущий кошками. Вечерний Хабаровск встретил колючим ветром и пустотой улиц.
— Игорь Дмитриевич, ты идиот, — констатировал внутренний голос.
— Знаю, — ответил я, прыгая через три ступеньки.
Впереди был марш-бросок. Геометрия подождёт. Английский подождёт. Империя… ну, империя подождёт ещё пару часов, пока её будущий emperor работает бесплатным психологом для первой красавицы школы. Так, во всяком случае, сказал бы Олег, если бы увидел меня сейчас.
Сорок минут в промозглом автобусе, где иней на окнах толщиной в палец, и ещё двадцать минут марш-броска по заснеженному Хабаровску.
Всё это ради того, чтобы выслушать прерывистые всхлипы и размазать тушь по щекам.
Лиля встретила меня в дверях — с распухшим носом, в маминой халате, большом и шёлковом, явно не по размеру. Обняла, уткнулась лбом в грудь и просто стояла так, тихо шмыгая.
Я стоял и думал: вот оно. Детский сад. Штаны на лямках.
И при этом — не мог уйти.
Вот в чём был весь ужас ситуации. Не в том, что я приехал. А в том, что стоял и чувствовал это тепло сквозь чужой халат, и что-то внутри — не малолетка, не старик, а какой-то третий, совсем тихий — просто молчало и никуда не торопилось.
— Ты приехал, — прошептала она наконец.
— Приехал.
— Я думала, не приедешь.
— Я тоже так думал.
Она подняла голову. Смотрела — внимательно, как смотрят, когда пытаются понять: всё в порядке или надо снова плакать.
— Злишься?
— Нет.
— Врёшь.
— Немного. Но не на тебя.
— А на кого?
Я помолчал.
— На себя. За то, что приехал.
Она засмеялась — сквозь слёзы, неожиданно. Смех получился странным, немного всхлипывающим, но настоящим. И я вдруг понял, что именно этот смех — сквозь слёзы, в чужом халате, с размазанной тушью — и есть она. Настоящая. Без кокетства и командных ноток. Просто девочка, которой было плохо и которая позвонила единственному человеку, от которого не ждала ничего, кроме правды.
Это было хорошее качество. Жаль, что я знал, чем оно обычно заканчивается.
— Ты ужасный, — сказала она.
— Знаю.
— Но всё равно приехал.
— Знаю.
Она снова уткнулась лбом в грудь. Я обнял её — потому что иначе было нельзя, потому что она ничего плохого не сделала, потому что просто была шестнадцатилетней девчонкой, которой было одиноко. И это одиночество я понимал лучше, чем хотел бы.