Мой разум, проживший не одну сотню жизней, был заперт в этой гибнущей, хрупкой оболочке, подобно могучему орлу, которого злой мальчишка посадил в тесную, загаженную скворечню. Я стоял, вцепившись в холодную стену, и слушал. Слушал, как бешено и неровно, с отчаянными перебоями, колотится в груди слабое, измученное сердце, делая отчаянные, жалкие попытки разогнать по телу густую, ленивую кровь. Оно билось о рёбра, как пойманная птица о прутья клетки, и этот звук был единственным доказательством того, что тело ещё живо.
Пересилив первую волну отвращения и жалости к себе, я заставил себя начать. Медленный наклон головы, осторожное вращение кистью, попытка потянуть икроножную мышцу — каждое движение было выверенным, нацеленным на аналитику, инвентаризацию того, что ещё осталось в моём распоряжении. Ничего серьёзного в качестве нагрузки, лишь лёгкое, постепенное пробуждение атрофированных тканей. Но даже этих ничтожных усилий хватило, чтобы по телу прокатилась волна дурноты, а в глазах потемнело. С трудом добравшись обратно до кровати, я почти рухнул на подушки. Лёжа без движения, я прислушивался к своему дыханию, заставляя его выровняться, и копил силы. Я знал, что скоро придёт дядька. И мне нужна будет каждая крупица энергии, чтобы принять спасительную пищу.
Прошёл час, или вечность, прежде чем тяжёлая дубовая дверь в опочивальню отворилась. На пороге, словно безмолвная тень, возник Иван Юрьевич Шигона. В руках он держал привычный поднос, от которого поднимался лёгкий, едва уловимый парок. За эти дни он, казалось, превратился в собственную тень, и лишь в его глубоко посаженных глазах горел неугасимый, тревожный огонь.
Старый воин бесшумно приблизился, поставил поднос на столик у кровати. Среди уже знакомой мне за эти дни расстановки — ковша с соком из сырой печени, чашами с травяными отварами и плошки с рыбьим жиром — теперь стояла и новая гостья: глубокая глиняная миска, от которой исходил тёплый, чуть сладковатый запах разваренного зерна. Овсяная слизь. Густая, клейкая, почти прозрачная. Спасительная для меня.
Я уже сидел на постели, встретив его взгляд не из-под одеял, а прямо и осмысленно. Шигона, заметив это, замер на мгновение, и на его измождённом лице промелькнуло что-то похожее на облегчение. Он молча принялся кормить меня с ложечки, как немощного младенца, и я послушно открывал рот, глотая безвкусную, но питательную пищу. Хотя я понимал, что вполне мог бы справиться с ложкой самостоятельно. Пальцы уже не дрожали так предательски, как ещё вчера, и в них по капле возвращалась хватка. Но я не стал прерывать этот ритуал.
Когда последняя ложка завтрака была съедена, я ощутил, как живительное тепло растекается из желудка по всему телу. Я почти физически чувствовал, как эта скудная, но драгоценная энергия течёт по венам, питая ослабевшие мышцы, прогоняя остатки озноба, и, что самое главное, поднимается выше, к голове. Туманный морок, окутывавший мой разум последние дни, начал рассеиваться, словно утренняя дымка над рекой. Мысли, ещё недавно вязкие и неповоротливые, обретали былую остроту, ясность и безжалостность.
