— По прошествии трёх часов побудишь меня, — молвил я, и голос мой, хоть и тих был, уже звенел сталью, а не предсмертным хрипом. Я откинулся на высокие подушки, чувствуя не столько усталость, сколько накопившуюся, рвущуюся наружу силу. — Да слизи овсяной вели принести поболе.
Иван Юрьевич лишь молча поклонился, с почтительным проворством убирая поднос. Он вышел, так же беззвучно, как и вошёл, притворив за собой дверь. Оставшись в тишине и полумраке опочивальни, я закрыл глаза и приказал себе уснуть. Этот сон не был провалом в беспамятство, не был бегством от боли. Напротив, это был осознанный этап восстановления и подготовки к предстоящим встречам. Я погружался в спасительную тьму, как ныряльщик в глубокие воды, чтобы через отмеренный срок вынырнуть на поверхность обновлённым, сильным и готовым к схватке.
— Что наши гости, Иван Юрьевич? — негромко спросил я, промокнув губы чистым льняным платком, после приёма обеденной порции овсяной слизи. — Дожидаются ли?
Дядька скупо, одними уголками губ, усмехнулся:
— Дожидаются, государь. Как и велено было, после заутрени оба явились. Сидят в дальних сенях перед Средней палатой.
— И как же? — я чуть приподнял бровь. — Коли не слыхать ни лязга сабель, ни криков, горла ещё друг другу не вскрыли? Свару не учинили?
Шигона качнул головой, и в его глазах мелькнуло неподдельное уважение к моим предсказаниям, смешанное с глубоким недоумением человека своей эпохи, столкнувшегося с непознаваемым.
— Смирнее бояр, государь, я с отроческих лет не видывал. Словно два голубя на одной ветке сидят. Друг на дружку и очей возвести не смеют. Поклонились друг другу чинно, по лавкам разным расселись, и тишь… Лишь сопят да чётки в перстах теребят. Оба бледны, а с лиц пот так и катит. Ждут.
— То и ладно, что не видывал, — удовлетворенно кивнул я. — Значит, боязнь неведомого пуще родовой их вражды оказалась. Схватись они за ножи — быть бы им лишь алчными глупцами. А коли сидят смирно — значит, не глупы, смекают, что всё ныне по-иному пойдёт, и страшатся шагу неверного ступить. С недругом смекалистым и дело вести сподручнее.
Я медленно спустил босые ноги на ковёр. Поднялся. Головокружение, мучившее меня первые дни, почти ушло, сменившись лёгкой, контролируемой слабостью. Слуги тут же подхватились, подавая одежды. На этот раз никаких власяниц или исподнего.
Поверх тонкой рубахи на меня аккуратно надели тёмно-зелёный бархатный кафтан, расшитый серебряной нитью, и упрятали ноги в мягкие сафьяновые сапожки. Одежда показалась невыносимо тяжёлой, давящей на плечи свинцовым грузом, но я выпрямил спину, заставив мышцы принять привычный для полководцев каркасный тонус. Лицо мгновенно утратило любые признаки утомления, превратившись в бесстрастную, высеченную из воска маску. Фасад был готов.
— Ступай со мною, Иван Юрьевич, — бросил я, направляясь к выходу.
Мой шаг по гулким коридорам Кремля был неспешным, но ровным. Ни единого намёка на дрожь или шатание. Каждый жилец, попадавшийся на пути, вытягивался в полный рост ещё до того, как моя тень касалась его сапог.
