Они уходили, а я оставался стоять, бесстрастный, как идол, высеченный из камня. Лишь когда последний из них, самый трусливый, неловко споткнувшись о собственные ноги, скрылся за тяжёлыми вратами собора, я позволил себе внутренне, без единого внешнего проявления, выдохнуть. Тяжесть, давившая на грудь, ушла, сменившись холодной, звенящей пустотой.
Сработало.
Весь этот дешёвый, но, как оказалось, дьявольски эффективный спектакль, разыгранный на костях и древнем страхе, сработал безукоризненно. Идеально. Я не испытывал ни радости, ни торжества, глядя на их согнутые спины. Лишь холодное, почти хирургическое удовлетворение от точно проведённой операции на воспалённом, гноящемся теле власти.
Государь должен внушать страх, но не ненависть. Кажется, так изрёк один умный флорентиец, что всю жизнь прожил в пыльном, пахнущем старой кожей и сухими травами кабинете. Никола Макиавелли. Мудрый был змей, знавший толк в ядах и противоядиях для души государственной. Передозировка страха смертельна. Она не лечит, а убивает. Загнанная в угол, обезумевшая от мистического и липкого ужаса элита, чьи руки по локоть в крови и интригах, перестаёт мыслить рационально. Если эти бояре, все эти Шуйские, Бельские, Мстиславские, решат, что на троне Владимирских князей воцарился не отрок-сирота, не избранниик Божий, а нечто иное — инфернальное, потустороннее, сам бес во плоти, — они перестанут даже пытаться служить.
Они начнут спасать свои души и свои шкуры. Любым доступным им способом. И способов этих у них в избытке. Подушка, прижатая к лицу глубокой ночью, когда стража, напуганная не меньше, смотри в сторону. Быстрый, незаметный яд в кубке с утренним квасом. Отравленная игла, хитро вшитая в парчовый воротник кафтана. Тихий, но смертоносный удар в спину в тёмном переходе. Страх собственной смерти, особенно смерти вечной, мучительной, адской, способен превратить самого родовитого князя в безжалостного, изворотливого убийцу, готового на любое святотатство.
Я, помнящий сотни смертей, отчаянных и нелепых, подлых и героических, не мог этого не понимать. Этот театральный шок, это явление «мёртвого государя» у гроба деда, я использовал не ради садистского, извращённого удовольствия понаблюдать за их унижением. Нет. Это был скальпель. Холодный, острый, хирургический инструмент, необходимый для экстренного, жизнеспасающего вмешательства.
И сейчас, стоя в гулкой тишине опустевшего собора, я бесстрастно подводил итоги этой жестокой, но необходимой операции.
Первое и главное — мгновенный, почти рефлекторный слом воли. Эти люди, сейчас полностью и безоговорочно деморализованы. Они сломлены не логикой, не силой оружия, а на самом глубинном, подсознательном уровне. Когда старый, матёрый политический зубр, вроде князя Василия Шуйского, своими глазами видит, как глава Церкви, митрополит всея Руси Даниил, падает на колени перед могилой по приказу ребёнка и ползёт к ней, как побитый пёс, — в его голове рушится вся картина мира. Привычные опоры, на которых стояла его вселенная, обращаются в прах. В ближайшие недели, а то и месяцы, ни один из них не осмелится не то что возразить мне, но даже поднять на меня взгляд.
