Второе — разрушение их солидарности. Страх — величайший из индивидуалистов. Он не объединяет, он атомизирует. Пройдя через это публичное, но в то же время глубоко личное унижение, каждый из них остался наедине со своим позором и своим животным ужасом. Они больше не «могучая кучка», не единый фронт родовитой знати против меня. Они — стая перепуганных, рычащих друг на друга в темноте шакалов, каждый из которых подозревает другого в предательстве и готов вцепиться ему в глотку, чтобы выслужиться перед новым, страшным хозяином. Я обезопасил себя от единого боярского заговора. По крайней мере, на ближайшее время.
И третье, самое важное с точки зрения долгой игры, — легитимизация нового курса, который я ещё даже не начал. Иван Третий, был для них не просто усопшим государем. Он был живым, страшным символом. Символом сокрушения удельной вольницы, символом централизации власти, символом беспощадной борьбы с княжеской спесью.
Заставив их присягнуть ему, мёртвому, я юридически и, что куда важнее, морально обнулил все те права и привилегии, которые они успели урвать за годы правления моей матери и смуты, что последовала за смертью отца. Я одним жестом вернул государство к той точке, к тому состоянию, в котором его оставил мой великий пращур. К состоянию абсолютной, ничем не ограниченной монархии. Отныне любая их попытка заикнуться о «старых правах» и «боярских вольностях» будет не просто бунтом, а клятвопреступлением. Нарушением присяги, данной не только мне, живому, но и ему, мёртвому, чей гнев, как они теперь уверены, я несу в себе.
Но у этой блестящей победы была и оборотная, тёмная сторона. Эффект загнанной крысы. Если я продолжу в том же духе, если не сбавлю градус этого мистического ужаса, если и дальше буду вести себя как жуткий, потусторонний демон, восставший из могилы, — они сойдут с ума от паранойи. Даниил, придя в себя, начнёт тайно служить молебны об изгнании беса из государева отрока, а то и пошлёт гонцов к самым авторитетным игуменам за советом, как бороться с нечистой силой, захватившей трон. Князья отбросят всякие приличия и начнут в открытую искать умелого лекаря для «тихой» и быстрой смерти неугодного князя.
Страх — великолепное оружие для паралича, но отвратительный инструмент для созидания. Государственный аппарат просто встанет. Чиновники и дьяки, боясь дышать в моём присутствии, перестанут принимать решения. Воеводы на границах, не получая внятных приказов, растеряются. Торговля замрёт. Экономика, и без того хрупкая, рухнет. Страна, скованная ледяным ужасом, погрузится в анабиоз, и станет лёгкой добычей для любого из своих многочисленных соседей.
Нет. Операция окончена. Хирургический шок произведён. Теперь скальпель нужно отложить и взять в руки иглу с шёлком. Рану нужно зашивать. Аккуратно, стежок за стежком. Превращать этот иррациональный, животный ужас в респектабельный, цивилизованный, государственный страх. Страх не перед демоном, но перед законом. Страх не перед потусторонней карой, но перед государевой опалой.
Пришло время сменить маску. Сбросить личину мертвеца и явить им лицо строгого, но справедливого отца. Отца нации, который любит своих детей, но не спускает им ни малейшей провинности. Который карает не из прихоти, а во имя высшего блага. Теперь мне нужно было показать им не только кнут, но и пряник. Дать им понять, что верная служба будет щедро вознаграждена, а измена — неотвратимо и страшно наказана. Задача на ближайшие недели была ясна как день. Ужас должен быть дозирован и управляем. Иначе он сожрёт и их, и меня, и всю эту несчастную, истерзанную землю.
