И первым шагом в этом тщательно выверенном спектакле станет совещание, назначенное на сегодняшний вечер. Приглашения, если можно так назвать эти непреложные вызовы к государю, уже ждут своих адресатов. Приказчики — молодые, незаметные, с цепкими глазами и невыразительными лицами — уже расставлены у выхода из собора. Каждый из нужных мне людей сейчас встречает тихого, но настойчивого человека, который вручает ему персональное повеление явиться в мои палаты и ждать приглашения. Не завтра, не послезавтра, а немедля.
Нужно выковать у них в сознании эту новую двойственность моей власти. Продемонстрировать разительный, оглушающий контраст. Только что они видели меня в соборе — застывшего, молчаливого, окружённого аурой неземного могущества, государя-избранника Божьего, чья воля подобна стихии. А через пару часов они предстанут перед совершенно иным правителем — государем-управленцем. Деловитым, прагматичным, погружённым в скучные бумаги и цифры. Вместо грозных пророчеств — доклады о сборе податей. Вместо метафизического ужаса — строгий спрос за неисполнение конкретного приказа. Пусть увидят, что я не только гроза небесная, но и дотошный хозяин, который знает цену каждой копейке в казне и каждой версте на границе.
Глава 5
Обратный путь от Архангельского собора разительно отличался от шествия к нему. Та пышная, до мелочей продуманная процессия, что двигалась к усыпальнице, была данью традициям. Теперь же я возвращался на Красное крыльцо в одиночестве, не считая моей охраны. Это было символом новой реальности для княжества.
И Москва приняла это с молчаливым, но оттого не менее явным одобрением. То, какой эффект на власть имущих оказало дикое, первобытное зрелище, что развернулось под сводами собора, пришлось по вкусу коленопреклонённой толпе, заполнившей площадь. Они видели, с какими лицами и эмоциями на них выходили те, кто привык считать их пылью под ногами, кто в последнее время безнаказанно творил произвол над ними. Для них, задавленных поборами и боярской неправдой, унижение знати было слаще медовых пряников и хмельнее заморского вина. В этом было нечто от высшей справедливости, когда кара небесная свершается руками земного владыки.
Вековая мудрость, впитанная с молоком матери, говорила им: князь должен быть сильным, грозным, способным поставить на место зажравшуюся знать. Эта неписаная истина родилась ещё во времена становления Владимирского княжества, закалилась в огне княжеских усобиц и потом, подобно полноводной реке, вольётся в Русское царство, где во главе всего стоял уже не просто князь, но помазанник Божий — Царь.
Простой люд нутром чуял и разумом понимал, что единственным щитом от ненасытных олигархических боярских корпораций, от их местнической грызни и алчности, является верховная, ничем не ограниченная власть самодержца. Царь — вот единственный противовес силе и богатству родов с монастырями, что всегда рвали страну на части. И даже если сам царь оказывался жесток, несправедлив или безумен, народ всё равно цеплялся за него, как утопающий за соломинку. Потому что любая, даже самая страшная царская опала была лучше, чем хаос боярского всевластия, где тебя мог растоптать любой мелкий властитель.
