Каменными строили самые пожароопасные объекты — плавильни, горны, зелейные погреба. А вокруг них теснились деревянные амбары, полные сёдел, сбруи, пищалей, доспехов, луков и копий. Отсюда несло кислым запахом лошадиного пота из ближних конюшен у Боровицких ворот, едким дымом угля, раскалённым железом, серой и расплавленной смолой. Под ногами чавкала чёрная, жирная первомайская грязь, перемешанная с конским навозом и лужами талой воды.
Я двинулся дальше, вглубь этого гудящего человеческого улья, и куда бы ни ступала моя нога, передо мной по земле расходилась волна безмолвия и трепета. Стоило мне показаться в проёме очередной мастерской, как работа там мгновенно замирала. Грохот молотов смолкал, шипение мехов обрывалось, и десятки людей, как по невидимой команде, падали ниц прямо в грязь, угольную пыль и древесную стружку. Бронники, шорники, лучники — все они застывали в земных поклонах, не смея поднять глаз.
Первые минуты своего странствия по палатам мне только и приходилось, что ходить от одного цеха к другому, поднимая с колен перепуганных до полусмерти работников.
— Труд во славу державы подобен молитве к Богу, — терпеливо повторял я, обращаясь то к застывшему с клещами в руках броннику, то к шорнику, выронившему шило. — Негоже прерывать моление сиё, даже ради поклона государева.Станьте!
Но они не понимали. Мои слова, чуждые их миру, где я был наместником Божьим, а работа — лишь тяжкой долей, пролетали мимо ушей. Люди глядели на меня со смесью первобытного ужаса и щенячьего обожания, будто я был не живым человеком, а сошедшим с иконы ликом. Лишь зычные, нервные окрики сопровождавших меня жильцов, заставляли их кое-как подниматься. Неуклюже и медленно, они возвращались к своим верстакам и горнам, но это была лишь видимость труда. Молотобойцы заносили молоты и застывали, не решаясь ударить; точильщики водили лезвиями по кругу без нажима; подмастерья качали мехи, не раздувая пламени. Вся их суть, все помыслы были сосредоточены на мне, на моей щуплой фигуре в тёмном сукне. Они не работали — они продолжали свою безмолвную, истовую молитву, пожирая меня фанатично преданными, горящими глазами.
С такими же глазами ко мне прибежал и князь, приблизившись, он даже не задумался. То ли вековой инстинкт выживания, то ли свежий мистический трепет ударили ему в голову, но он даже не стал искать сухого островка. Тяжёлое тело князя в роскошной, подбитой дорогим мехом шубе с чавкающим, влажным звуком рухнуло прямо в весеннюю жижу. Грязь брызнула во все стороны, испачкав его лицо и бороду, когда он уткнулся лбом в раскисшую землю в двух шагах от моих сапог.
— Встань, Юре Иванович, — произнёс я ровно, не выказывая ни удивления, ни презрения, после его стандартного представления. Для меня этот жест был лишь очередным доказательством того, что операционная система государства перепрошита успешно. — Негоже моему оружничьему в грязи сей валяться. Отрись да подойди ко мне.
Щетинин, тяжело дыша, поднялся. Его дорогая одежда была безнадёжно испорчена, с пальцев капала жидкая глина, но в глазах светилась лишь собачья преданность и готовность внимать.
