Дальше работал неспешно, тщательно перепроверяя свои внутренние ощущения после каждого движения и перепроверяя их по имеемым зарубкам. Князь молча наблюдал, как под моими руками рождается нечто куда более важное, чем меч или корона. Снова и снова я отмерял равные доли, и лёгкие удары молоточка пробивали всё новые и новые деления. Вот пошли десятисантиметровые зарубки, чёткие, уверенные. Следом, ещё более лёгкими, почти касательными ударами, я пробил деления, кратные пяти сантиметрам, и, наконец, едва заметные царапины-риски, отмечающие каждый сантиметр в отдельности.
Теперь у меня в руках лежал первый Эталон Длины. Я поднял полосу на уровень глаз. Свет от свечей, преломившись в свежих насечках, создал на миг подобие лучистой короны. Железный, прочный, неподвластный прихотям погоды и времени. Он не деформируется от влаги, не растянется от натяжения, не усохнет на жаре и не изогнётся от долгого хранения. Это был не просто кусок обработанного металла. Это был конец обману на торжищах, конец кривым стенам и мостам. От этой единственной полосы теперь можно было штамповать вторичные стандарты для каждого города, каждой ярмарки, каждой строительной артели во всей Державе. Рождался новый порядок, выкованный из железа и точного расчёта. Точнее, он уже сформировался и теперь осталось лишь малое, чтобы явить его в свет.
Я опустил Эталон на стол. Тусклый блеск испещрённого свежими рисками металла словно притягивал к себе свет всех свечей в палате. Шигона, Мишурин и Щетинин смотрели на эту железную полосу так, будто я только что на их глазах сотворил из пустоты новый Завет. В некотором смысле, так оно и было.
— Дело доброе, — произнёс я, прерывая затянувшееся молчание. Усталость вновь начала подбираться к вискам тупой пульсирующей болью, и я заставил себя говорить ровнее, экономя дыхание. — Но железо сиё, княже, мякотно пока. Уронит его дьяк нерадивый на каменный пол, аль мастер напильником тишком пройдётся — и сомнётся риска, сотрётся государева мера. А мерилу сему надлежит быть тверже самой скалы и пережить всех нас. Посему слушай, как укрепить его надобно, дабы резало оно стекло, а само ни единой царапины не ведало.
Князь Щетинин, слегка нахмурившись от таких формулировок, подался вперёд, ловя каждое моё слово. А один из писарей, что стенографировали всё происходящее в палате, тут же взял чистый лист и начал записывать мои слова, чтобы потом передать их князю.
В своей прошлой, вернее, одной из прошлых жизней, я досконально знал процесс науглероживания стали. В шестнадцатом веке чистой высокоуглеродистой стали для таких нужд было не сыскать, железо из кричных печей выходило вязким и мягким. Чтобы поверхность эталона стала неуязвимой, её нужно было насытить углеродом, провести цементацию, а затем резко охладить.
— Вели взять трубу железную, аль короб тесный, дабы полоса наша в него впору легла, — начал я объяснять процесс, переводя химию на язык, понятный средневековому боярину. — Истолките в пыль угля древесного, берёзового. Смешайте его с толчёным рогом, жжёной костью да с обрезками кожи ветхой. Насыпьте той смеси на дно короба, уложите меру нашу, и сверху доверху тем же порошком засыпьте, дабы ни единой щели не осталось. А короб наглухо замажьте глиной жирной, чтоб дух вольный внутрь не пробрался.
