— Государь батюшка… — пробормотал он, судорожно обтирая руки о полы испоганенной шубы.
— Не за поклонами я пришёл, — жёстко перебил я его, доставая из-за пазухи свёрнутую пеньку и вкладывая её прямо в его перепачканные грязью ладони. — Внимай же и помни. Дважды говорить не стану, а спрос за исполнение будет скор и строг. Я — голова, княже. Ты — руки мои. Дел государевых у меня довольно, и над каждым мастером стоять мне недосуг.
Мы подошли вплотную к жерлу горна, от которого пылало нестерпимым жаром.
— Перво-наперво, — я указал на верёвку, которую князь держал как величайшую святыню, — вели лучшим кузнецам выковать из железа самого чистого полосу. Плоскую, гладкую, с краями округлыми. Длиною ровно в сию вервь. Ни на волос длиннее, ни на волос короче. Пусть сперва выстругают по ней дощечку деревянную, по лесине сей и сверяют ковку, дабы жар металла не спалил пеньку. А как железо остынет — приложат вервь начисто. Где лишек — сточить напильником. Сделают криво — спрос будет не с них, а с тебя. Когда полоса будет готова, принесёшь её мне, я сам её на равные доли размечу. То будет наше главное мерило длины на всю Державу.
Князь жадно кивал, ловя каждое слово.
— Как мера железная будет мною утверждена, сажай столяров за дело. Пусть точат из дуба сухого, выдержанного да олифой пропитанного, что сырости не боится, сотни таких же мерил. Каждое по железу вымерять и метки ставить. На всяком мериле деревянном, по всей длине, печать мою выжигать клеймом раскалённым. И чтоб к исходу третьей седмицы первые короба с мерилами уже ушли обозами по крупным градам.
Я видел, как расширяются его зрачки от осознания масштабов задачи.
Когда на следующий день он застал меня, утопающего в ворохах бумаг, зрачки его, и без того широкие вчера от масштаба задуманного, сегодня, казалось, вобрали в себя всё пространство моего кабинета, в который превратилась вся Средняя палата. Князь, волнуясь, развернул промасленную ветошь и с благоговением, будто икону, положил передо мной безупречно ровный брусок железа. Я взял его в руки — тяжёлый, холодный, гладкий как шёлк. Кузнецы постарались на славу.
Он же с поклоном протянул мне бархатный свёрток, в котором покоился набор крохотных инструментов, более похожих на забаву ювелира, чем на орудие кузнеца: острое, как игла, зубильце с рукоятью из вишнёвого дерева и маленький молоточек с бойком из полированной стали. Я кивнул, принимая их и его предусмотрительность, и жестом указал ему на стул. Сам же, отложив бумаги, тщательно протёр полосу чистым лоскутом, положив её на бархат.
Сперва, натянув тонкую, пропитанную мелом нить ровно меж торцов, я нашёл точную середину. Приставил острие зубила. Щетинин, как и присутствующие тут же Шигона с Мишуриным, затаили дыхание. Короткий, точный удар. Несильный, но выверенный до последней капли. Дзинь! — звонко ответил металл, и на его глади расцвёл серебряный шрам. Глубокая, чёткая риска — полметра. Есть. Затем, пользуясь той же нитью, я разделил эти половины ещё надвое, отметив их чуть менее глубокими зарубками — по двадцать пять и семьдесят пять сантиметров.
