— Хвалю, Юре Иванович. Остёр ум твой, — кивнул я. — Воистину, можно. И не просто можно, но и должно. В том и состоит главная хитрость для твоих оружейных палат.
Я потянулся к кубку с отваром, смочил пересохшее горло и продолжил:
— Зри в корень. Железо простое, будь то пластина аль зерцало, вязко, удар молота сдержит, не треснет, но сабля его прорубит, а пуля пищальная промнёт. Чистый же уклад на доспех не гож — он тверд, стрела от него отскочит, но от доброго удара шестопёром разлетится в крошево, аки стекло, и осколки ратнику в грудь вопьются. Способ же сей, что я тебе открыл, дарует нам оба преимущества разом, без недостатков.
Щетинин подался вперёд, опершись о край стола, окончательно забыв о политесе. Впрочем Иван Юрьевич в точности повторил его движение, столь же заинтересованный моими словами. Фёдор Михайлович же не отвлекаясь, начисто переписывал черновики моих приказов.
— Коли ты нагрудник железный в такой короб с углём да рогом заложишь и ночь потомишь, а после закалишь в масле, — разъяснял я, переходя на сухой язык, — то железо вберёт «угольную силу» лишь снаружи. Сверху на доспехе образуется креплёная скорлупа. Сабля по ней скользнёт, тупясь, пуля всмятку расшибётся. А внутри, под скорлупой, железо останется мягким и вязким. Ударь по нему чеканом — оно помнётся, но не лопнет.
— Господи… — благоговейно выдохнул князь. — Да в эдаком доспехе и под пушки стать не страшно!
— То ты, княже, через край хватил. Затинный камень, может, и не пробьёт его, но нутро так встряхнёт, что кровью изойдёшь. Но способ сей годен не токмо для доспеха, — сухо продолжил я. — Замки к ручницам и пищалям. Сами шептала да огнива, о кои кремень искру высекает. Железные огнива мнутся и портятся скоро, а укладные лопаются от частых ударов. Будете же делать их из простого железа, а после в коробах крепить. Век служить будут, не стираясь.
Я сделал паузу, видя, как глаза князя лихорадочно блестят, подсчитывая выгоды для государева войска.
— Но о времени помни, Юре Иванович. От него всё идёт, — предуведомил я. — Силою той железо напитывается неспешно. Подержишь в горне ночь — корка войдёт в лезвие лишь на ноготь. Подержишь сутки — войдёт глубже. Аще же лезвие сабельное тонкое оставишь во углях дня на два-три, то железо пропитается до самой сердцевины. И станет та сабля крепка, но хрупка, яко стекло тонкое. Ударишь ею о чужой шелом — и она со звоном разлетится прямо в зрак. Для сабель да ножей сроки потребны иные, малые, дабы токмо кромку режущую напитать, и закаливать надлежит токмо её. Сие мастерам твоим надлежит самим в горнах опытами вызнать, куя да изламывая полосы для пробы.
Оружничий кивал, впитывая каждое слово, как губка. То, что я ему сейчас передавал, для Европы уже было известно в ремесленных гильдиях, но держалось в строжайшем секрете от чужаков, передаваясь от мастера к подмастерью. На Руси же хорошая сталь, или уклад, как её здесь называли, стоила баснословных денег, а поверхностное науглероживание в промышленных масштабах почти не применялось. Единичные мастера умели подкаливать кромки топоров, но поставить производство несокрушимых кирас и ружейных замков на поток — это был колоссальный скачок для армии.
