Чтобы он произошёл, как в просвещённой Европе, требовалось, чтобы несколько условий сошлись в одной точке, подобно звёздам на ночном небе. Необходима была руда, обильная и чистая от вредных примесей, лежащая едва ли не на поверхности. Нужен был сытый пахарь, чья земля родила бы столько хлеба, чтобы он мог прокормить не только свою семью, но и того мастера, что отлучён от плуга и занят лишь одним своим ремеслом. Этот излишек создавал богатство, а богатство рождало спрос — уже не просто на железный гвоздь, а на узорчатый доспех и клинок диковинной работы. И так далее, одно цеплялось за другое, порождая ремесленные города и целые гильдии мастеров, что из поколения в поколение оттачивали своё умение. На Руси, увы, из всего этого имелся лишь спрос, всё же остальное было с обратным, губительным знаком.
Здешняя болотная руда, бурый железняк да серный колчедан, давала в сыродутном горне крицу рыхлую, нечистую, полную серы и фосфора. Из такого металла доброго оружия или надёжной брони не сковать, сколько ни бейся. Вот и стоял кузнец над наковальней, сгоняя семь потов, выбивая молотом из раскалённого комка вредные примеси, и молился, чтобы полоса не треснула. Тут не до опытов и поисков, всё делалось ровно так, как делали деды и прадеды, ибо любой шаг в сторону от проверенного пути грозил лишь напрасной тратой сил, угля и железа. Чтобы выковать один сносный клинок, здешнему мастеру требовалось труда и времени втрое, а то и вчетверо больше, чем его собрату где-нибудь в Милане. Что уж говорить про сказочную индийскую сталь, который звался булатом, клинки из коего стоили на Руси дороже иной вотчины с деревнями.
Так что мой способ, открытый князю, был не просто новой хитростью. Он был одним из тех краеугольных камней, из которых я собирался возводить новое здание промышленности моей Державы. Это был один из тех самых рычагов, которые позволят обойти столетия медленного, мучительного роста, которого Русь попросту не могла себе позволить, зажатая между врагами. Первый шаг к тому, чтобы не покупать сталь за границей за бешеные деньги, а ковать своё, лучшее.
Я подался вперёд, и мой взгляд стал тяжёлым, холодным, придавливая князя к стулу.
— Но ведай же, княже. Тайна сия есть ключ к несокрушимости ратей моих. Учини у себя в палатах Казённых кузню дальнюю, особную. Обнеси её тыном высоким. Мастеров туда избери самых искусных да неболтливых. Жалованье им положи щедрое, дабы нужды не ведали.
Я повысил голос так, чтобы в нём зазвенела привычная уже для них мёртвая угроза:
— Но всяк кузнец, всяк подмастерье и всяк дьяк, кто порог той кузни тайной переступит и способ сей узрит, пущай тебе крест святой целует. Грамоту подпишут кровью, что никому и никогда, ни жене на ложе, ни попу на духу, о том, как железо в уклад обращать, не скажут. Аще же тайна сия утечёт к литве с ляхами, свеям аль татарве… аще прознаю, что болтлив оказался кто из людей твоих…
Я не договорил, лишь медленно откинулся назад.
Щетинин побелел.
— Языки повырываю, на кол посажу весь род болтуна до седьмого колена, а тебя, Юрка, в том самом масле заживо сварю, в коем ты уклад сей калить станешь, — закончил я ровным, лишённым всяких эмоций тоном.
