Поставив кувшин с отмерянной водой на одну чашу точнейших казённых весов которые уже были откалиброваны песком под пустую тару, я повернулся к принесённому куску мяса. Для проверки, как и обещал Щетинину, я обратился к другому своему знанию. Взяв в руки тяжелый нож, я на миг стал мясниками, что за свою жизнь разделали сотни тысяч туш. Один уверенный, выверенный удар — и я оттяпал от бесформенной глыбы ровно столько, сколько подсказывала мне память бесчисленных рук. Когда этот кусок лёг на вторую чашу весов, коромысло качнулось и замерло в идеальном равновесии, подтверждая мою правоту.
Признаться, для моего родного времени это был бы смехотворный способ получения эталона, ни иначе — ворожба. Но здесь, где у каждого купца была своя правда и своя мера, моя внутренняя память оказалась самым точным инструментом во всей державе. Лучшего всё равно никто предложить не мог. Теперь оставалось лишь убрать мясо и заменить его на весах бронзовым ломом, скрупулёзно отмеряя будущий килограмм. Я тщательно осмотрел глиняную форму, подготовленную к отливке, и, убедившись, что всё сделано как надо, дал кузнецу знак приступать к плавке.
— Пушечная медь, княже, зело коварна, от сырости портится и в весе со временем убывает, — стоящие вокруг меня ключники, тоже перенимали мои науки. — Посему, Юре Иванович, внимай моему умыслу. Ибо дело сие смертельное, и ежели о мастерах своих нерадиво помыслишь, на тебе их кровь будет.
Князь напрягся всем телом, предчувствуя страшное.
— Возьми той ртути, серебряной воды, что по моему слову у аптекарей да златокузнецов по всей Москве собрана. И злата ломаного из казны возьми. Вели то злато в ртути растворить в глиняной плошке до кашицы густой. Как гиря медная будет готова, надобно ту кашицу на неё нанести, а после над углями жарить.
Я вперил в побледневшего оружничего тяжёлый, немигающий взгляд:
— Но творить сие вели лишь на вольном ветру! На сквозняке, лучше всего — на стене Кремлёвской, дабы дух ядовитый в сторону уносило! Ибо который мастер того пара, глазу незримого, вдохнёт — сгниёт заживо в муках страшных. Зубы выплюнет, умом тронется и кровью изойдёт, и ни один лекарь его от смерти не убережёт. Сам за мастерами издали гляди, и близко не подходи. Как вся ртуть выкипит — гиря покроется чистым златом накрепко. Оно-то и убережёт медь навеки. Се и будет наш весовой царь. Единственный.
Следя за тем, как в подобие тигля начали плавиться куски бронзы, я продолжил:
— Прочие гири золотить не след, дабы казну государеву попусту не тратить. По сему образцу златому, что «весом» наречём, станете поверять работу камнесечцев. Гири же для торга и для казённых амбаров вели тесать из гранита, яко из камня твёрдого и порче неподатливого. На всяком боку гранитной гири вели глубоко выбивать мой государев знак. И никто, опричь людей твоих верных, к образцам тем прикасаться да не смеет. А ведать всем делом сим под рукой моей отныне будешь ты.
Когда с отливкой гири было наконец покончено и раскалённая форма, шипя и выпуская клубы пара, опустилась в чан с водою, мы покинули душную, пропахшую гарью литейную мастерскую. Я и сопровождающие спустились по крутому, раскисшему от недавнего дождя склону к самому берегу Неглинки, где под моим же присмотром уже вовсю кипела иная работа.
