Здесь, над неспешными, мутными водами реки, вовсю трудились лучшие плотники из моих холопов. Звон топоров разносился далеко по округе, смешиваясь с криками возниц и гулом вечно суетливой Москвы. В воздухе густо пахло свежей сосновой стружкой и дёгтем. Я прошёлся вдоль стройплощадки, придирчиво оглядывая работу.
Едва я ступил на развороченную колёсами и ногами землю, как звонкий и слаженный гомон топоров разом смолк, уступив место настороженной, почтительной тишине. Простые работные люди, завидев меня, торопливо срывали с голов повязки, утирали пот со лбов и спешили отвесить глубокие, до самой земли, поклоны, падая ниц прямо в грязь и свежий ворох стружки.
Их староста, кряжистый седобородый мужик, чьи ладони, казалось, сами были вытесаны из дуба и пропитаны смолой, кубарем скатился с лесов и, не добежав метров десяти, повалился на колени. Так, на коленях, он и добрался до меня, боясь поднять глаза от моих сапог, и сбивчивым, торопливым басом принялся докладывать: и как опорные сваи в дно речное забили, и как коробы собрали, и что начали сборку каскада.
— Труд ваш, — проговорил я негромко, но так, чтобы слышал каждый, — коли с усердием и сердцем чистым он творится, то есть та же молитва Господу, что и в храме. Восстаньте и продолжайте молитву сию!
Вернув людей к работам, я неспешно обошёл стройку. Указав на мелкие огрехи, в душе я был доволен. Замысел мой обретал плоть, и, глядя, как ладно и споро растёт на берегу Неглинки невиданное доселе строение, я понимал: труд их и впрямь был сродни молитве.
Времени на это ушло ровно столько, сколько было надобно, чтобы тяжёлая бронзовая болванка остыла до той степени, когда её можно было взять в руки.
Когда мы вернулись, уже остывшую гирю извлекли из формы. Она была ещё тёмной, шершавой и невзрачной, покрытой налётом окалины, но уже несла в себе ту совершенную тяжесть, что должна была стать законом. Не доверяя никому столь ответственного дела, я велел нести гирю к мешку с мелким речным песком, водой и кусками толстого войлока.
Закатав рукава, я собственноручно принялся за полировку. Сначала грубым, смоченным песком, снимая слой за слоем всё лишнее, а после — мягким войлоком, доводя поверхность до зеркального блеска. Работа была долгой и кропотливой, но под моими руками безликий кусок металла постепенно преображался. Из-под матовой поверхности стало проступать сперва тусклое, а затем всё более яркое и тёплое сияние бронзы, отражавшее небо и моё собственное сосредоточенное лицо.
Наконец, когда гиря засияла так, что в неё можно было смотреться, словно в зеркало, я сдул с неё последнюю пылинку и, ощутив её совершенную, выверенную тяжесть, протянул князю. Тот, затаив дыхание, принял её обеими руками, осторожно и трепетно, будто величайшую святыню. В его глазах я увидел глубокое, благоговейное понимание — он держал в руках не просто гирю, а краеугольный камень нового порядка, очередной символ грядущей империи.
Создание эталонов — это лишь первый шаг в марафоне, бежать который предстоит десятилетиями. Но без этой тяжелой, золочёной бронзовой болванки и зацементированной стальной линейки, любая империя — лишь карточный домик на болоте. Новая эпоха не пишется гусиным пером. Она выжигается клеймом в дереве, куётся в горне и отливается в металле. И я залью этот фундамент так глубоко, что даже Смута, буде ей случиться не сможет его выкорчевать.
