Глава 14
С того памятного дня, когда я одним росчерком пера перекроил веками складывавшееся устройство государевых приказов и бросил в благодатную, густо унавоженную боярским страхом почву семена единых мер и весов, минуло чуть больше двух недель. Срок ничтожный, но перемены уже пошли кругами по воде, заставляя старую систему скрипеть и трещать по швам. Я чувствовал это по тому, как при моём появлении ниже гнулись спины и усерднее шаркали сафьяновые сапоги. Семена взошли. Теперь их предстояло холить и лелеять, защищая от сорняков старых привычек и откровенного саботажа.
А поводов для недовольства у старой знати было предостаточно. Мой новоиспечённый «кабинет министров», как я мысленно его называл, работал на износ, ломая косность и внедряя новое. Те из них, кто по зову службы находился в Москве, а не в войсках, были лишены даже краткой передышки и работали без отвлечений. Фёдор Мишурин, мой глава администрации, буквально поселился в Средних палатах, пытаясь распутать гордиев узел старых и новых должностей и согласовать их работу.
Казначей Третьяков-Ховрин сбивался с ног, приводя к единому знаменателю денежные потоки со всей страны. Иван Выродков, получив в свои руки весь «Государев наряд», создавал с нуля Пушкарский приказ, а Роман Захарьин-Кошкин в Поместном приказе готовил невиданную доселе перепись земель по единой мере. Все они были по уши в делах, а мне вновь предстояло свидеться с князем Щетининым.
Наши встречи хоть немного разбавляли мою собственную нескончаемую бумажную работу, в которую я погрузился с головой, словно в омут. Стопы докладов, челобитных, сводок от наместников старых и новых, росли на моём столе с пугающей быстротой. Я лично правил штаты приказов, скреплял подписью назначения и отставки, вникал во все вопросы управления государством. Я был осью, вокруг которой вращался этот новый, рождавшийся в муках мир, и от меня требовалось постоянное, неослабевающее внимание.
Поэтому совещание с князем Щетининым я воспринимал как своего рода отдушину. Его доклады касались дел практических, зримых, далёких от абстракций государственного строительства. Они были глотком свежего воздуха в душной атмосфере кремлёвских интриг и канцелярской рутины. Пока остальные выстраивали скелет будущей державы, мы со Щетининым должны были нарастить на эти кости живое, сильное мясо.
Для меня едиников, как я прозвал эталоны, длины, веса и ёмкости было критически мало. Они упорядочивали пространство, давали власть над материей, над лесом, железом и расстоянием. Однако империя, которую я строил в своём разуме, нуждалась в ином, куда более фундаментальном каркасе. Мне нужна была власть над четвёртым измерением. Мне нужно было подчинить себе Время.
Для человека этой эпохи время было субстанцией текучей, гуттаперчевой и глубоко мистической. Оно не измерялось — оно проживалось. Пахарь жил от посева до жатвы, от восхода до заката. А часы, что имелись на Руси, представляли собой насмешку над всякой логикой. Семнадцать часов в летнем дне и семь в ночи, а зимой — наоборот. И длина самого часа растягивалась и сжималась, подобно куску сыромятной кожи, в зависимости от прихоти солнца и решений церковных часовников.
