Мои детские, тонкие пальцы порхали над металлом, и в этом был свой неожиданный плюс. Там, где взрослому кузнецу с пальцами-сардельками приходилось бы потеть, я действовал с ювелирной ловкостью. Однако, вставляя промежуточное колесо, я почувствовал сопротивление. Зубья входили в зацепление слишком туго, с неприятным скрежетом.
— Напильник. Бархатный, самый мелкий, — коротко приказал я.
Щетинин, судорожно сглотнув, подал мне инструмент. Я зажал колесо через кусок кожи и несколькими заученными в другой жизни, лёгкими движениями снял невидимые глазу заусенцы с латунной шестерни. Сдул металлическую пыль. Снова примерил. Теперь колесо крутилось плавно, как по маслу.
Князь наблюдал за мной с расширенными глазами. Для него происходящее отдавало чёрной магией. Малолетний государь, ещё прошлым летом пускавший деревянную ладью в тазу во дворе, сейчас с лицом древнего старца собирал невиданную, адскую машину, о предназначении которой никто во всём Кремле не имел ни малейшего понятия.
Шаг за шагом, ось за осью, механизм собирался воедино. Каждую опору скольжения я аккуратно смазывал капелькой очищенного костяного масла, используя гусиное перо. Наконец, я подошёл к самому сложному узлу — «сердцу» часов.
Я установил анкерное колесо — странную шестерню с зубьями, скошенными под острым углом, выточенную по моим строжайшим лекалам. Над ним, на отдельной оси, легла анкерная вилка — стальной якорь с двумя полированными палетами. И, наконец, связал ось вилки с поводком, к которому крепился длинный стержень маятника.
Крепление и подгонка спуска заняли у меня более часа. Пришлось дважды подгибать латунный кронштейн, добиваясь идеального зазора между палетами вилки и зубьями колеса. Пот выступал на лбу, спина ныла от неудобного положения, но я был полностью поглощён процессом. Мир сузился до миллиметров латуни и стали.
Когда всё было готово, я накрыл механизм второй платиной и затянул кованые штифты. Перед нами на столе возвышался скелет первых на Руси точных маятниковых часов. Без деревянного корпуса, без изысков, лишь голая, холодная геометрия шестерней, закреплённая на временной дубовой станине. На передней оси я на живую нитку закрепил белый эмалевый диск циферблата, на который заранее нанёс не буквенные титлы, а чёткие индийские цифры от единицы до двенадцати. И посадил на ось не одну, а три стрелки — короткую, длинную и совсем тонкую, невесомую щепочку.
— Подсоби, Юре Иванович, — велел я, указывая на станину.
Мы перенесли механизм к стене, где уже был вбит надёжный кованый крюк. Я закрепил станину, выверив её положение по тяжелому свинцовому отвесу до идеальной вертикали.
Наступил момент истины.
Я взял в руки гирю, подвешенную к барабану, и плавно потянул за шнур, взводя механизм. Собачка храповика защёлкала с сухим, металлическим треском. Набрав завод, я отпустил гирю. Сила тяжести потянула её вниз, заставляя колёса вращаться, но движение мгновенно застопорилось — зуб анкерного колеса упёрся в палету неподвижной вилки.
В палате стояла абсолютная тишина. Я слышал лишь тяжёлое, хрипловатое дыхание Щетинина и ровное дыхание Шигоны.
